← Назад к обзору

метод

Колыбельная для Зверя

Пять лет пролетели, словно кадры на ускоренной перемотке в монтажной Эльдара. На дворе стоял 2026 год, и мир вокруг казался одновременно более технологичным и более зловещим. Но внутри квартиры на окраине Москвы, где теперь на двери красовалась латунная табличка «Кощеевы», время подчинялось иным законам.

Никита стоял перед зеркалом в прихожей, затягивая ремень с кобурой. Его лицо стало суше, в углах глаз залегли глубокие морщины, которые не разглаживались даже во сне, но взгляд перестал быть взглядом загнанного волка. Теперь это был взгляд часового. Настя, ставшая официальной Кощеевой четыре года назад — Меглин тогда лично привез их в ЗАГС и, пригрозив регистраторше фляжкой, потребовал «оформить всё по высшему разряду», — хлопотала на кухне.

– Никита, ты взял её ингалятор? В штабе опять кондиционеры пылят, – Настя выглянула из-за двери, вытирая руки полотенцем.

Она повзрослела, её красота стала более зрелой, спокойной. Исчезла та пугливая «правильность», уступив место уверенности женщины, которая смогла приручить хаос.

– Взял, Насть. И запасную кофту, и ту дурацкую куклу без головы, которую она называет «принцессой», – Никита усмехнулся, и эта улыбка больше не выглядела кривой судорогой.

Из детской, топоча маленькими пятками по ламинату, вылетела Мирослава. В свои четыре года она была эпицентром вселенной Никиты. Темные кудряшки — сюрприз генетики, который Настя до сих пор не могла объяснить, глядя на стриженную под единицу голову мужа, — подпрыгивали при каждом шаге. А огромные зеленые глаза, точная копия настиных, смотрели на мир с таким восторгом, что у Никиты каждый раз перехватывало дыхание.

– Папа! – Мира с разбегу врезалась в его колени, обхватывая их ручонками. – Мы едем к дедушке Родику?

– Едем, егоза, – Никита подхватил её на руки, легко подбросив к потолку. – Только веди себя прилично. Не дергай дядю Егора за провода и не пытайся накормить дядю Ваню пластилином.

– Дядя Ваня любит пластилин, он сам сказал! – серьезно возразила девочка, прижимаясь щекой к его колючей щетине.

Настя наблюдала за ними, прислонившись к косяку. Она всё еще иногда ловила себя на легком уколе ревности: первое слово Миры было «папа», её первые шаги были сделаны навстречу его огромным, шрамированным рукам. Зверь, которого боялась вся страна, оказался самым нежным отцом, которого только можно было представить. Он убивал преступников с удвоенной жестокостью, становясь лучшим бойцом Меглина, но делал это лишь для того, чтобы мир, в котором росла Мира, был хоть чуточку чище.

***

Штаб Меглина за пять лет сильно изменился. Состав обновился: старые грехи уходили в землю, новые — приходили на службу.

Когда Никита вошел в операционный зал с Мирой на плечах, атмосфера мгновенно преобразилась. Лев, по прозвищу «Кода» — молодой, татуированный тусовщик, который в прошлой жизни душил девушек струнами от гитары, — тут же отложил планшет.

– Принцесса прибыла! – крикнул он, расплываясь в белозубой улыбке. – Мира, глянь, что я тебе скачал. Новая игра с драконами!

– Драконы — это для маленьких, Лев, – важно заявила Мира, сползая с отцовских плеч. – Покажи лучше, как ты умеешь завязывать узлы.

Егор «Связист», парень с вечно дрожащими руками и ПТСР после горячих точек, сидевший в окружении мониторов, слабо улыбнулся. Только в присутствии Мирославы его руки переставали дрожать. Она была его живым якорем.

– Привет, Мира, – тихо сказал он. – Я тебе конфету приберег. В верхнем ящике.

Иван «Бобер», дедушка с такой бурной криминальной молодостью, что его личное дело занимало три тома, отложил газету и поправил очки.

– Ну-ка, иди сюда, егоза. Рассказывай, обижал тебя отец? Если что, я ему быстро уши откручу, старые связи еще остались.

Никита молча наблюдал за этой сценой, прислонившись к стене. Эти люди были монстрами, каждый из них носил в себе бездну, но маленькая девочка с зелеными глазами каким-то чудом заставляла эту бездну закрываться. Даже Снежана «Фрида», художница, которая раньше рисовала картины кровью жертв, теперь сидела в углу и делала набросок Миры обычным карандашом на обычном ватмане.

– Она — единственный чистый исходник в этом месте, – пробормотала Снежана, не поднимая глаз.

Меглин вышел из своего кабинета, шаркая тапочками. Увидев Миру, он преобразился. Вечный перегар и тяжелый взгляд исчезли.

– Мирослава Никитична, – торжественно произнес он, приседая перед ней. – Опять без доклада в расположение части?

– Дедушка Родик! – Мира бросилась к нему, и Меглин, кряхтя, обнял её. – Папа сказал, ты сегодня добрый.

– Папа твой много болтает, – Меглин подмигнул Никите. – Пойдем, я тебе покажу, какую мне новую фляжку подарили. Там внутри... компот. Честное слово.

Никита проводил их взглядом. Он знал, что в этом штабе Мира в большей безопасности, чем в детском саду. Здесь за её волосок каждый из этих «дефектов системы» перегрызет глотку любому.

Все, кроме одной.

Анна стояла в тени медицинского блока. За пять лет она почти не изменилась, только черты лица стали острее, а в глазах поселилась вечная, незаживающая изморозь. Она смотрела на Миру, и в её душе не было ничего, кроме холодного, концентрированного яда.

Для Анны эта девочка была живым воплощением её поражения. Каждый кудрявый локон Миры, каждый её смех напоминал Анне о том, что Никита никогда не вернется в ту тьму, где она его ждала.

– Она похожа на него, – раздался голос Эльдара за спиной Анны.

Сталкер стал еще более нелюдимым. Он почти не выходил из своего цифрового кокона, но для Миры он всегда находил время, чтобы незаметно подбросить ей на планшет лучшие мультики или заблокировать любой нежелательный контент в её будущем инфополе.

– Она похожа на ошибку, – процедила Анна, не сводя взгляда с ребенка. – На биологический мусор, который заставил Зверя надеть намордник.

– Тебе не понять, Анна, – Эльдар поправил очки. – Она — его искупление. А ты... ты просто завидуешь.

– Завидую? – Анна горько усмехнулась. – Чему? Томному быту? Котлетам по вечерам? Я жду, Эльдар. Дети растут. Они начинают задавать вопросы. Однажды она спросит, почему у папы такие холодные руки и почему он уходит по ночам убивать людей. И тогда я посмотрю, как рассыплется их карточный домик.

***

Вечером, когда штаб погрузился в рабочую рутину, Никита зашел в комнату отдыха. Мира уснула прямо на диване, укрытая курткой Меглина. Настя приехала за ней полчаса назад, но Родион уговорил её остаться на чай, и теперь они о чем-то тихо спорили на кухне.

Никита сел на край дивана, глядя на спящую дочь. Её дыхание было ровным, спокойным. Он протянул руку и осторожно поправил одеяло.

– Ты ведь знаешь, что это не навсегда, Никита? – голос Анны заставил его вздрогнуть.

Он не обернулся. Он знал, что она здесь. Он чувствовал её запах — запах стерильности и разложения.

– Уходи, Анна.

– Она вырастет, – продолжала медсестра, подходя ближе. – Она узнает, кто её отец. Ты думаешь, её зеленые глазки останутся такими же ясными, когда она прочитает твое досье? Ты сам принес в её жизнь проклятие, просто назвав её своей фамилией.

Никита медленно поднялся. Он был выше её на голову, и сейчас от него исходила такая волна угрозы, что даже Анна замолчала.

– Она никогда не узнает об этом от меня, – тихо сказал он. – А если она узнает об этом от тебя... я вспомню всё, чему меня учил Меглин. И поверь, Анна, твоя смерть не будет «милосердной».

– Ты защищаешь её от правды, – Анна шагнула назад, но в её глазах не было страха, только безумный азарт. – Но ты не сможешь защитить её от её собственной крови. Ты видел, как она смотрит на ножи в столовой? Ты видел, как она затихает, когда видит кровь на твоей куртке? В ней есть часть тебя, Никита. И эта часть однажды проснется.

– В ней есть часть Насти, – отрезал он. – И эта часть сильнее.

Он подхватил спящую Миру на руки. Она что-то пробормотала во сне и крепче прижалась к его шее. Никита вышел из комнаты, оставив Анну в темноте.

На выходе из штаба их догнал Меглин.

– Кощеев! – окликнул он.

Никита остановился.

– Ты это... завтра не опаздывай. Есть инфа по «Скульптору». И Насте скажи, чтобы пирог свой привезла, а то эти новые обормоты скоро на доширак перейдут.

– Хорошо, Родион, – Никита кивнул.

– И Никита... – Меглин замялся, что бывало крайне редко. – Она хорошая девочка. Не дай этому месту её испортить.

– Не дам, – твердо ответил Никита.

Дома, когда Мира уже была уложена в свою кроватку, а Настя уснула, прижавшись к его боку, Никита долго лежал, глядя в потолок. Слова Анны ядовитыми каплями жгли мозг. «В ней есть часть тебя».

Он встал, подошел к окну и посмотрел на свои руки. Пять лет назад он думал, что никогда не сможет коснуться ребенка, не осквернив его. А сегодня он учил её рисовать солнце.

Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение от Эльдара. Короткое, по делу: «Я удалил все упоминания о твоем старом деле из архивов, к которым у неё может возникнуть доступ через десять лет. Спи спокойно, Зверь. Ради неё».

Никита закрыл глаза. Он знал, что война за душу его дочери еще впереди. Что будут вопросы, будут кризисы, будут тени прошлого, пытающиеся дотянуться до её кудряшек. Но глядя на то, как мирно спит Настя, и зная, что в соседней комнате сопит Мирослава, он чувствовал в себе силу, которой не было раньше.

Он больше не был просто маньяком на поводке. Он был отцом. И если для того, чтобы Мира оставалась светлым ребенком, ему нужно будет стать самым страшным дьяволом для всех её врагов — он сделает это не раздумывая.

В 2026 году мир оставался жестоким местом. Но в одной отдельно взятой квартире на окраине Москвы Зверь пел колыбельную, и тьма, бессильно клацнув зубами, отступала за порог. До следующего рассвета. До следующего дела. До следующего «Папа, я тебя люблю», которое стоило всей пролитой в мире крови.