← Назад к обзору

Мой любимый доктор

Патология верности

Предрассветные сумерки над трущобами напоминали застоявшуюся венозную кровь — тяжелые, мутно-сизые, с липким привкусом тумана, ползущего со стороны портовых доков.

В подвале клиники было зябко. Сырость пробиралась под кожу, несмотря на то, что Хитоми не снимала своей кожаной куртки, лишь накинув сверху рабочий фартук. Половицы у дальней стены были подняты, обнажая узкую земляную нишу, выложенную просмоленными досками.

Хитоми опустилась на колени прямо на холодный пол. Ткань синих джинсов натянулась, высокие ботинки скрипнули жесткой кожей. В руках она держала плотную картонную коробку, пропитанную запахом машинного масла и соленой морской воды — безошибочный признак того, что груз доставили контрабандой на рыболовецком сейнере под покровом ночного отлива.

– Пятьдесят ампул морфина гидрохлорида. Концентрация один процент, – ровным голосом произнесла она, вынимая стеклянные цилиндры один за другим и осматривая их на просвет перед керосиновой лампой. – Запайка заводская, маркировка стерта кислотой. Осадка нет.

– Превосходно, – раздался сверху голос Мори.

Он стоял у входа в процедурную, опершись плечом о косяк. В руке он держал чашку с дымящимся черным кофе. Даже после бессонной ночи Огай выглядел безукоризненно: строгий темный жилет подчеркивал прямую осанку, манжеты рубашки оставались ослепительно белыми, а смоляные волосы были гладко зачесаны назад и перехвачены шнурком. Лишь легкая тень под глазами выдавала усталость, придавая его чертам еще более хищную, аристократическую резкость.

– Портовые поставщики редко отличаются аккуратностью, – продолжил Мори, сделав глоток. – Обычно половина партии оказывается разбавлена физраствором или разбита при погрузке. Но этот канал... весьма надежен. Человек, организовавший доставку, дорожит своим положением в иерархии города.

– Человек босса мафии? – уточнила Хитоми, укладывая ампулы в деревянный ящик с опилками.

Мори тонко усмехнулся. В полумраке его фиолетовые глаза блеснули холодным стеклом.

– Ты задаешь опасные вопросы, Хитоми-тян. В наших кругах излишняя любознательность приводит к преждевременному заполнению свидетельства о смерти.

– Вы сами учили меня: диагноз невозможен без полного анамнеза. Если мы используем медикаменты синдиката, значит, мы зависим от их цепочек поставок. А зависимость — это слабое место в любой системе.

Огай тихо рассмеялся, звук его голоса эхом отразился от влажных бетонных стен. Он оторвался от косяка, неслышным шагом подошел ближе и замер над ней. Тень от его высокой фигуры полностью накрыла девушку.

– Какая беспощадная логика, – проговорил он мягко. – Твой профессор в колледже, должно быть, приходит в восторг от твоих ответов. Или они считают тебя бессердечной машиной?

– Профессора волнует посещаемость и правильность оформления рецептурных бланков, – сухо бросила Хитоми, закрывая крышку ящика. Металлический ворон на ее шее качнулся, звякнув о пуговицу кофты. – Люди в университете живут в стеклянном шаре. Они верят, что мир подчиняется законам и морали.

– А ты? Ты в это не веришь?

Хитоми поднялась на ноги, отряхивая колени. Она оказалась близко к нему — слишком близко. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть в его лицо. Между ними было меньше полуметра, и воздух мгновенно наполнился ароматом его одеколона с нотами горького миндаля, вытесняя запах плесени и лекарств.

– Я верю в анатомию, – ее ярко-голубые глаза смотрели прямо, без тени страха. – Человек — это просто белковая структура, управляемая электрическими импульсами. Мораль исчезает, как только падает давление в сонной артерии. Вы доказали мне это в первый же месяц моей работы здесь.

Мори склонил голову набок. Его взгляд медленно скользнул по ее бледной коже, задержался на коротких смоляных прядях, растрепавшихся после ночной работы, и опустился к вороту куртки, где под темной тканью скрывалась татуировка инь-ян.

– Доказал, говоришь... – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на затаенную нежность исследователя, чей эксперимент превзошел все ожидания. – Ты способная ученица, Хитоми. Но не путай цинизм с мудростью. Цинизм — это всего лишь щит, за которым прячутся слабые. Мудрость — это умение использовать слабости других, оставаясь абсолютно неуязвимым самому.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся ее подбородка, заставляя держать лицо ровно. Кожа Мори была сухой и холодной. От этого легкого, почти невесомого жеста у Хитоми перехватило дыхание. Сердце внутри грудной клетки пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный, лихорадочный ритм, разнося по венам обжигающую волну.

– И пока ты здесь, со мной, – продолжил Мори, не отводя глаз, – ты учишься именно мудрости. Ни твой дядя с его пустыми подачками, ни преподаватели в белых халатах не смогут дать тебе того, что ты обретешь в этих стенах. Ты понимаешь это?

– Да, – выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

– Хорошо, – Мори медленно убрал пальцы, словно обрывая невидимый электрический провод. – Опусти половицы. Через час прибудет карета с особым грузом. И в этот раз нам понадобятся не просто бинты и морфин. Нам понадобится скальпель.

***

«Особый груз» прибыл, когда утренний туман превратился в серую, моросящую взвесь.

К черному ходу клиники, выходящему в узкий тупик между свалкой металлолома и глухой стеной фабрики, беззвучно подкатил тонированный седан представительского класса. Дверь распахнулась, и на мокрый асфальт ступили двое мужчин в дорогих черных костюмах. В их движениях читалась армейская выучка, а под расстегнутыми полами пиджаков угадывались наплечные кобуры с тяжелыми автоматическими пистолетами.

Они не кричали и не суетились, как те мелкие бандиты прошлой ночью. Это были профессионалы другого уровня — личная гвардия верхушки Портовой мафии.

– Доктор Мори, – сухо произнес старший из них, войдя в приемную. – Пациент внутри. Состояние критическое. Приказ Босса: спасти любой ценой. Огласке не подлежит.

– Разумеется, господа, – отозвался Мори из глубины кабинета. Он уже надел свежий халат, поверх которого завязал клеенчатый фартук. – Заносите.

Хитоми молча отступила к стерилизатору, подготавливая операционный блок. Внутри нее не было паники — лишь привычная, отточенная до автоматизма концентрация. Она проверила подачу кислорода, выложила на лоток металлические зажимы, скальпели с одноразовыми лезвиями, шелковые и капроновые нити, иглодержатели.

На стол опустили мужчину лет сорока пяти. Лицо его было серым, почти землистым, губы приобрели синюшный оттенок. Дорогая шелковая рубашка была залита кровью, смешанной с желтоватой жидкостью с характерным запахом содержимого желудка.

– Множественные осколочные ранения грудной клетки и эпигастрия, – быстро произнес Мори, разрезая одежду ножницами. – Взрывное устройство направленного действия. Пульс сорок, аритмичный. Давление пятьдесят на двадцать. Хитоми, интубация! Живо!

– Есть, – девушка шагнула к изголовью.

Ее движения были выверены до миллиметра. Ларингоскоп скользнул в ротовую полость, отжимая язык.

– Вижу голосовую щель. Трубка пошла.

Она завела интубационную трубку в трахею, раздула манжету шприцем и подключила ручной дыхательный аппарат — мешок Амбу.

– Вентиляция начата. Экскурсия грудной клетки симметричная, – доложила она, мерно сжимая резиновый баллон.

– Вскрываем грудную полость, – скомандовал Огай. В его голосе не было и тени прежней ленивой насмешливости. Это был голос хирурга полевого госпиталя, командира, отдающего приказы под огнем артиллерии. – Слева гемоторакс, легкое коллабировано. Если не устраним компрессию сердца — он уйдет через две минуты. Скальпель!

Хитоми свободной рукой подала инструмент. Сталь рассекла кожу межреберья. Брызнула темная, несвернувшаяся кровь. Мори установил реечный расширитель, с металлическим щелчком раздвигая ребра раненого.

Один из мафиози у двери непроизвольно отвел взгляд, сжав челюсти. Зрелище раскрытой, пульсирующей человеческой плоти выворачивало наизнанку даже привычных к насилию боевиков. Но Хитоми даже глазом не моргнула. Ее голубые глаза неотрывно следили за движениями пальцев Мори.

– Осколок застрял в перикарде, – Мори замер на долю секунды, оценивая картину. – До миокарда миллиметр. Одно неверное движение — и желудочек разорвет давлением. Хитоми, держи отсос. Не прикасайся к сердечной сорочке.

Она перехватила трубку аспиратора, продолжая другой рукой ритмично сжимать мешок искусственной вентиляции. Воздух в комнате сгустился, пахло паленой плотью, кровью и озоном от бактерицидных ламп.

– Давление падает, тридцать на ноль, – бросила она, взглянув на шкалу монитора, который глухо попискивал в углу.

– Адреналин прямо в полость желудочка, – бросил Мори. – Набирай длинную иглу. Сама.

Хитоми вздрогнула. Это была манипуляция высшего риска, граница между жизнью и мгновенной смертью. Студентам третьего курса колледжа запрещалось даже подходить к подобным процедурам.

– Я...

– Ты сможешь, Хитоми-тян, – голос Мори прозвучал удивительно спокойно, почти гипнотически. Он поднял глаза, и его фиолетовый взгляд буквально пригвоздил ее к месту, смывая любые сомнения. – Четвертое межреберье слева от грудины. Глубина — четыре сантиметра. Ты знаешь топографию лучше любого интерна. Доверься мне. Делай.

Она сглотнула вязкую слюну. Времени на колебания не оставалось.

Хитоми взяла приготовленный шприц с длинной тонкой иглой. Пальцы левой руки нащупали край грудины, отсчитали ребра. Раз, два, три, четыре. Здесь.

Она направила иглу перпендикулярно поверхности тела. Металл легко прошел кожу, затем мышцы. Легкое сопротивление плотной фасции — и провал. Поршень пошел на себя: в цилиндре шприца показалась алая кровь. Она в полости сердца.

– Вводи, – негромко приказал Мори.

Хитоми плавно вдавила поршень до упора, выпуская раствор адреналина в кровоток, и резко извлекла иглу.

Несколько бесконечно долгих секунд в операционной стояла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Мори замер с пинцетом в руке, готовый перехватить осколок. Боевики у двери затаили дыхание.

Внезапно сердце под руками врача дернулось. Затем сократилось снова — мощно, уверенно, выталкивая волну крови по сосудам. Монитор отозвался частым, отчетливым писком.

– Пульс девяносто, – выдохнула Хитоми, чувствуя, как по виску стекает капля холодного пота. – Давление поднимается. Семьдесят на сорок.

– Великолепно, – на тонких губах Мори расцвела торжествующая, смертоносная улыбка.

Его пинцет молниеносным, ювелирным движением ухватил зазубренный кусок чугуна и извлек его из перикарда. Металл со звоном упал в эмалированный лоток.

– Теперь зашиваем. Хитоми, переходи на шов плевры. Я займусь сосудами эпигастрия.

– Слушаюсь.

Следующие сорок минут они работали в абсолютном унисоне. Ни одного лишнего слова. Жесты были экономными, движения — синхронными, словно они оперировали вместе не несколько месяцев, а добрый десяток лет. Хитоми накладывала непрерывный скорняжный шов, восстанавливая герметичность грудной клетки, пока Мори лигировал кровоточащие артерии в брюшной полости.

Когда последний узел на коже был затянут и обработан йодоформом, за окнами уже рассвело окончательно. Серый дневной свет пробивался сквозь запыленные стекла, окрашивая операционную в пепельные тона.

Пациент дышал ровно, глубоко. Аппараты показывали стабильные жизненные параметры.

Мори стянул перчатки, бросив их в контейнер для медицинских отходов, и повернулся к старшему из охранников.

– Ваш командир будет жить. Но если вы попытаетесь перевезти его до наступления темноты — швы разойдутся, и он умрет от внутреннего кровотечения еще до того, как вы доедете до башен мафии. Он останется здесь под наблюдением.

Охранник коротко поклонился — жест уважения, который люди синдиката проявляли лишь к тем, кто обладал реальной властью.

– Мы поняли вас, доктор Мори. Охрана останется снаружи. О результатах будет доложено Боссу.

Когда тяжелые шаги мафиози стихли в коридоре, Хитоми обессиленно опустилась на металлический табурет. Ноги гудели, спина под кожаной курткой ныла от напряжения. Татуировка на лопатках словно пульсировала собственным теплом. Она закрыла глаза, слушая гул крови в ушах.

Она только что спасла жизнь человеку, пронзив его сердце иглой. Одно неверное движение — и пациент был бы мертв, а эти вооруженные люди в черных костюмах пустили бы пулю в лоб ей самой.

– Ты дрожишь, Хитоми-тян.

Она открыла глаза. Мори стоял прямо перед ней, держа в руках чистое влажное полотенце.

Прежде чем она успела ответить, он наклонился и мягким, почти заботливым движением стер каплю чужой засохшей крови с ее щеки. От полотенца пахло лавандовой водой и ментолом. Его лицо находилось в нескольких сантиметрах от ее лица. Хитоми видела тонкие фиолетовые прожилки в его радужках, видела ледяное спокойствие хищника, который только что выиграл очередную партию у смерти.

– Это не страх, доктор, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос не дрожал, несмотря на мелкую дрожь в пальцах. – Это адреналиновый откат. Физиология.

– Конечно, – Мори чуть прищурился, убирая полотенце, но не отстраняясь. Его пальцы скользнули по ее подбородку, опустившись к шее, и легко нащупали пульс под челюстью. – Сто десять. Вполне объяснимо для студентки, которая только что провела внутрисердечную инъекцию в антисанитарных условиях под прицелом бандитов.

– Вы знали, что я справлюсь?

– Я рассчитывал вероятность, – его губы тронула едва заметная усмешка. – И вероятность твоего успеха была девяносто два процента. Оставшиеся восемь я компенсировал бы собственным вмешательством. Я не рискую ценными кадрами понапрасну.

«Ценными кадрами». Это прозвучало холодно, функционально. Но то, как его пальцы продолжали медленно оглаживать ее шею, задевая тонкую цепочку с вороном, говорило об обратном. Он играл с ней, прощупывал границы ее преданности, привязывал ее к себе миллиметр за миллиметром.

– Сегодня в колледже коллоквиум по оперативной хирургии, – тихо произнесла Хитоми, не пытаясь уклониться от его прикосновения. Ей хотелось, чтобы эта минута длилась вечно, несмотря на всю неправильность происходящего.

– Ты пойдешь туда? – спросил Мори, наклонившись еще ниже. Его дыхание коснулось ее губ.

– Нет, – ответила она, и это слово сорвалось с ее губ легко, бесповоротно, сжигая последние мосты к нормальной жизни. – Профессор будет рассказывать о технике аппендэктомии на муляжах. Мне нечему там учиться.

Мори замер. В его глазах вспыхнул темный, неподдельный восторг.

– Умная девочка, – прошептал он, и его рука переместилась на ее затылок, пальцы запутались в коротких черных прядях, чуть сжав их. – Очень умная девочка. Твой дядя звонил снова, пока ты спала на кушетке перед рассветом. Он настаивает на твоем переводе. Утверждает, что нашел для тебя место интерна в центральном госпитале Токио.

Сердце Хитоми оборвалось и рухнуло вниз. Токио. Сотни километров отсюда. Прочь от Йокогамы, прочь от этого подвала, прочь от человека, ставшего центром ее вселенной.

– Я никуда не поеду, – ее голос зазвучал жестко, почти яростно. В голубых глазах заплясали опасные искры. – Он не имеет права решать за меня. Мне двадцать один.

– Формально он твой опекун и единственный родственник, оплачивающий твое обучение, – напомнил Мори, наблюдая за ее реакцией с жадным любопытством. – Если он перекроет финансирование, тебя отчислят через месяц.

Хитоми резко поднялась с табурета. Ее лицо стало смертельно бледным, кулаки сжались. Серебряный ворон на груди тяжело качнулся.

– Плевать на отчисление. Диплом — это просто бумага. Практику я получаю здесь. А деньги... тех денег, что вы платите мне за ночные смены, хватит, чтобы снять угол в китайском квартале и покупать еду. Я не вернусь к той жизни. И не позволю Акире Ивасаки распоряжаться мной, словно я вещь из описи родительского имущества!

Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина. Хитоми вдруг осознала, как яростно прозвучала ее тирада, и внутренне сжалась, ожидая холодной отповеди. Мори не терпел истерик.

Но Мори не рассердился.

Он медленно выпрямился во весь свой немалый рост. На его лице не осталось насмешки. Там застыло выражение абсолютного, пугающего триумфа. Он смотрел на нее так, словно только что завершил создание идеального клинка — острого, закаленного в огне и преданного лишь одной руке.

– Правильный ответ, Хитоми-тян, – произнес он негромко, но этот голос обладал силой абсолютного приказа. – Я надеялся услышать именно это.

Он подошел к конторскому столу, открыл верхний ящик и достал оттуда плотный конверт из гербовой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском нотариальной конторы.

– Что это? – нахмурилась девушка.

– Документы о твоей полной юридической и финансовой эмансипации, – Мори протянул конверт ей. – А также бумаги об отказе господина Ивасаки от любых прав опеки над тобой. Твой дядя оказался весьма... сговорчивым человеком, когда к нему в офис заглянули вежливые господа из финансового отдела нашей организации и намекнули на некоторые несоответствия в его налоговых декларациях.

Хитоми ошеломленно смотрела на конверт. Пальцы коснулись плотной бумаги.

– Вы... вы сделали это? Но зачем?

Мори подошел к ней вплотную. Его высокая, элегантная тень снова накрыла ее с головой. Он положил руки ей на плечи, сжав их — не больно, но властно, лишая возможности отступить хоть на шаг.

– Потому что ты принадлежишь этой клинике, Хитоми, – тихо произнес он, глядя ей прямо в душу своими бездонными фиолетовыми глазами. – Ты принадлежишь медицине теней. И ты принадлежишь мне. Твой дядя был помехой. Теперь его нет в твоей жизни. Есть только этот город, эта тьма и то, что мы строим здесь вместе.

Его слова упали в ее сознание, как тяжелые камни в глубокий колодец.

«Ты принадлежишь мне».

В этих словах не было романтики в обычном понимании. Это не было признанием в любви юноши из колледжа. Это было клеймо. Присяга. Пожизненный контракт, написанный кровью тех, кого они спасали и убивали на этом операционном столе.

И внутри Хитоми не возникло ни единого протеста. Напротив: пустота, зиявшая в ее груди с семнадцати лет, с того самого дня, как погибли родители, внезапно заполнилась до краев. Заполнилась этой темной, леденящей душу верностью человеку, стоявшему перед ней.

– Я остаюсь, – сказала она, не отводя взгляда. – До самого конца, доктор Мори.

Огай улыбнулся. Это была улыбка чудовища, нашедшего свою идеальную тень.

– Прекрасно, Хитоми-тян. Просто прекрасно.

Он убрал руки с ее плеч и повернулся к умывальнику, снова становясь тем собранным, безупречным врачом, каким его знали обитатели трущоб.

– А теперь — вымой руки и смени повязку нашему гостю. День только начинается, а дождь, кажется, наконец-то прекратился. Йокогама ждет своих лекарей.

Хитоми сжала конверт в кармане куртки, подошла к раковине и повернула вентиль. Ледяная вода хлынула на ее ладони, смывая остатки усталости.

Она подняла глаза на свое отражение в мутном зеркале над раковиной: бледная кожа, растрепанные черные волосы, серебряный ворон на ключице и глаза — ярко-голубые, в которых больше не осталось сомнений.

Она была дома. В чистилище, среди теней и крови, рядом со своим личным дьяволом. И никакой другой судьбы ей больше не было нужно.