Моя месть
Свобода цвета тусклого серебра
– ...носить бинты, – закончил Дазай, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая мягкость, лишенная обычной издевательской интонации. – Или прятать глаза за чужим дешевым золотом. Город помнит многих призраков, Мирей. Но призраки не умеют дышать полной грудью. А тебе пора научиться.
Ветер с залива ворвался в разбитый купол маяка, взметнув полы его песочного плаща и бросив в лицо Мирей пригоршню соленых, обжигающих брызг.
Она застыла, не в силах сдвинуться с места.
Слова детектива падали в сознание тяжело, словно свинцовые грузила, утягивающие на дно. Снайпер Мирель мертв. Мальчишка в бесформенном штормовом плаще, с туго перетянутой грудью, с чужим цветом глаз и чужой, нарочито ломаной походкой, сгорел в жерле старого маяка вместе с керосиновыми бочками и штурмовиками в белых масках. Его больше не существовало в картотеках военной полиции. За ним больше не охотились ищейки синдикатов.
Осталась только она.
Ишихара Мирей. Двадцать два года. Дочь двух эсперов, чьи тела остыли на залитом дождем полу шесть лет назад. Девушка с кривым шрамом на левой щеке и глубоким, уродливым рубцом на плече, где до сих пор жгло памятью чужое, омерзительное прикосновение.
Она медленно опустила руку с пистолетом. Металл рукояти был липким от пота и копоти.
– Я не просила вас стирать мое имя, – произнесла она хрипло, пытаясь вернуть голосу прежнюю ледяную броню, но броня крошилась прямо на глазах. – Я не просила Агентство о снисхождении.
– Снисхождение – это товар, которым торгуют слабаки, – Дазай легко перешагнул через обугленную балку, преграждавшую выход на лестницу. – Директор Фукудзава не раздает милостыню. Он собирает людей, способных держать равновесие этого проклятого города. А ты... ты доказала, что умеешь не только ненавидеть, но и попадать туда, куда обычный человек даже взглянуть побоится. Тысяча четыреста метров, Мирей. В штормовой ветер. Это баллистика не мести. Это баллистика абсолютного таланта.
– Таланта убивать? – ее губы искривились в горькой усмешке.
– Таланта выживать, – поправил детектив, не оборачиваясь. – А это куда более редкое качество в Йокогаме.
Он начал спускаться по уцелевшим ступенькам, и его шаги глухо отдавались в остывающей шахте.
– Поторопитесь, дети мои. Катер военной полиции войдет в бухту через двадцать минут. Если вас найдут здесь, Куникиде придется съесть свой блокнот от злости, а бумага нынче жесткая и плохо переваривается.
Мирей осталась стоять на смотровой площадке.
Ночной воздух обтекал ее тело, проникая сквозь тонкую ткань черной водолазки. Впервые за долгие месяцы ребра не сдавливал тугой эластичный бинт. Дыхание входило глубоко, до самого низа живота, наполняя легкие ледяным озоном и гарью, но эта свобода пугала ее больше, чем сотня вооруженных сектантов. Без привычной брони она чувствовала себя обнаженной перед целым миром.
– Эй, снайпер, – раздался снизу сиплый, простуженный голос.
Сэтоши Куро сидел на полуразрушенном пороге технического тамбура, вытянув длинные ноги. Его серая толстовка на правом боку потемнела от свежей крови, а лицо напоминало маску трубочиста: сажа, копоть и белые полосы от пота под глазами. Но насмешливый прищур зеленых глаз с карими крапинками никуда не делся.
– Ты собираешься стоять там до прихода генералов, любуясь луной, или все-таки соизволишь помочь раненому боевому товарищу сойти вниз?
Мирей перевела на него взгляд. Ее серебряные глаза блеснули в свете далеких портовых огней.
– Ты сам сказал, дурак Куро, что это просто царапина.
– Ну да, конечно, – парень скривился, попытавшись приподняться и тут же тихо зашипев сквозь зубы. – Обычная царапина размером с ладонь, из которой вытекает мой драгоценный гемоглобин. Знаешь, Мира-чан, если я сдохну здесь от потери крови, я стану призраком и буду являться к тебе по ночам, чтобы греметь твоими драгоценными патронами и пересаливать твой суп.
– Я вылью на твоего призрака святую воду, – отрезала она, но шаг к нему все же сделала.
Она подошла ближе, остановившись на безопасном расстоянии – ровно в метре от него.
Куро знал это правило. Он выучил его за шестнадцать месяцев совместного ада. Он знал, что нельзя протягивать к ней руку снизу вверх. Нельзя хватать за пальцы, нельзя делать резких движений. Поэтому он просто тяжело опперся здоровым левым плечом о бетонный косяк и медленно, с кряхтением поднялся на ноги самостоятельно.
– Вот видишь, – выдохнул он, утирая нос рукавом и оставляя на щеке еще одно грязное пятно. – Я вполне дееспособен. Почти орел. Только подбитый и без крыльев.
– Ты идиот, – ровно произнесла Мирей, подбирая с брезента оружейный кейс с деталями изувеченной винтовки. – Самый большой и неисправимый идиот во всех трех префектурах.
– Зато живой идиот. И ты живая. А это, согласись, чертовски неплохой результат для ночи, которая должна была закончиться нашими похоронами.
Они начали спуск.
Внутри башни висел тяжелый, удушливый сизый туман. Чугунные ступени под ногами жалобно скрипели, местами металл повело от чудовищного жара взорвавшихся бочек, а перила покрылись черной липкой копотью. Мирей шла первой, прислушиваясь к каждому шороху, держа наготове пистолет, хотя понимала: живых врагов здесь не осталось.
Внизу, у разбитого арочного входа, пахло жареным мясом и горелой резиной. Мирей заставила себя смотреть строго под ноги, перешагивая через обгоревшие обломки оборудования и искореженные стволы автоматов. Она не хотела видеть то, что осталось от людей в белых масках. Вся эта бойня была лишь эхом ее личной войны – войны, которая закончилась двадцать минут назад на открытой террасе четвертого пирса.
Они выбрались на каменистую косу.
Море ревело в пяти шагах, швыряя в лицо пенные гребни. Ветер рвал одежду, пытаясь сбить с ног, но впереди, у полузатопленного причала старой спасательной станции, уже мигал тусклый зеленый фонарь.
Дазай стоял на корме неприметного рыболовецкого баркаса, засунув руки в карманы и покачиваясь на волнах с абсолютной невозмутимостью человека, проводящего воскресный круиз. У штурвала темнела широкая фигура Куникиды. Доппо даже в темноте умудрялся сверкать стеклами очков, и по тому, как нервно дергался кончик его светлого хвоста на затылке, было ясно: лимит терпения идеалиста исчерпан на три месяца вперед.
– Шевелитесь! – донесся сквозь шум прибоя яростный шепот напарника Дазая. – Радары пограничников засекут нас через восемь минут! Если мы попадем в сводки береговой охраны, Дазай, я лично привяжу тебя к якорной цепи!
– Куникида-кун, ты совершенно не умеешь наслаждаться морской романтикой, – меланхолично отозвался Дазай, перегибаясь через фальшборт. – В такой ночи есть нечто истинно поэтическое...
– Залезай в лодку, чертов суицидник, пока я не помог тебе воссоединиться с морским дном прямо сейчас!
Мирей помогла Куро перебраться через мокрые камни волнореза. Она не касалась его голой кожи – только крепко держала за край куртки, направляя его шаги, когда парень оступался на скользких водорослях. Куро терпел, закусив губу до крови, и даже не пытался шутить. Боль в раненом боку становилась невыносимой.
Они перевалились через борт баркаса. Деревянное днище глухо отозвалось на их вес. Двигатель судна низко, натужно заурчал, винты взбили черную воду залива, и старая посудина медленно отвалила от берега, растворяясь в клубящемся утреннем тумане за считаные секунды до того, как на горизонте вспыхнули мощные поисковые прожекторы военных патрулей.
***
Предрассветная Йокогама тонула в вязкой, сизо-голубой дымке.
Город еще спал. Огни многоэтажек в деловом центре «Минато Мирай» казались далекими, холодными созвездиями, отрезанными от реальности низкими облаками. Улицы портового района были пустынны; лишь редкие мусоровозы с грохотом перекатывали железные контейнеры да бродячие коты перебегали мокрый асфальт, сверкая желтыми глазами в свете редких фонарей.
Кафе «Узумаки» на первом этаже кирпичного здания Агентства было закрыто, но сквозь жалюзи пробивался теплый, приглушенный свет.
Дверь на четвертый этаж захлопнулась, отсекая холодный утренний ветер.
В лазарете Агентства царила тишина, нарушаемая лишь мерным гудением стерилизатора. Йосано Акико, штатный врач, стояла у стеклянного шкафа с медикаментами, методично раскладывая по металлическим лоткам скальпели, хирургические иглы и мотки стерильного шелка. Ее каштановое каре было идеально уложено, а на губах блуждала та самая предвкушающая, опасная полуулыбка, от которой даже бывалые бойцы Портовой Мафии предпочитали пятиться к выходу.
– Итак, – протянула она, оборачиваясь и окинув вошедших цепким взглядом золотистых глаз с бабочкой-заколкой в волосах. – Кто из вас первый на мой разделочный... то есть операционный стол?
Куро, сидевший на кушетке у стены и державшийся за окровавленный бок, заметно побледнел под слоем копоти.
– Э-э... я слышал много легенд о вашем методе лечения, доктор Йосано, – пробормотал он, осторожно вжимаясь спиной в побелку. – И, признаться, умирать ради того, чтобы воскреснуть без царапины, кажется мне несколько... радикальным решением для пятисантиметрового пореза.
– Глупости, мальчик, – Йосано щелкнула хирургическими щипцами в воздухе. – Мой дар требует лишь того, чтобы пациент находился на грани гибели. А довести тебя до этой грани – минутное дело. Ты даже испугаться не успеешь.
– Я уже испугался, – честно признался Куро, переводя умоляющий взгляд на Мирей. – Мира-чан, стреляй в меня. Прямо сейчас. Невидимой пулей. Лучше быстрая смерть от руки любимого снайпера, чем бензопила этой прекрасной женщины.
Мирей стояла у двери, скрестив руки на груди. Она не переодевалась: рваный плащ лежал на стуле у входа, черная водолазка хранила следы пороховой гари, а волосы цвета песка торчали во все стороны, подсыхая после морского ветра. Но взгляд ее серебряных глаз был кристально чистым.
– Доктор Йосано, – негромко, но твердо произнесла Мирей, делая шаг вперед. – Не нужно использовать способность. Рана резаная, задета только подкожная клетчатка и край косой мышцы. Мышцы не разорваны, внутреннего кровотечения нет.
Йосано удивленно приподняла тонкую бровь, затем перевела взгляд на рану парня, критически ее оценивая.
– Разбираешься в полевой хирургии?
– Приходилось зашивать себя самой, – ответила Мирей ровно, и в этой короткой фразе прозвучало столько невысказанного одиночества, что женщина-врач на секунду замолчала.
Йосано вздохнула, отложила тяжелый тесак, стоявший на столике, и достала из ящика флакон с местным анестетиком, иглодержатель и пузырек с йодоформом.
– Ладно, живи пока, информатор, – бросила она Куро. – Обычные швы. Но если начнется заражение – пеняй на себя, достану бензопилу.
– Вы святая женщина, доктор, – с искренним облегчением выдохнул парень, откидывая голову на подушку.
– Мирей, поможешь? – Йосано натянула латексные перчатки.
Мирей на долю секунды заколебалась.
Приблизиться. Встать рядом с мужчиной, видеть его открытое тело, чувствовать запах чужой крови...
Внутри шевельнулся знакомый, холодный червь отвращения и страха. Пальцы рефлекторно сжались в кулаки. Но она взглянула на Куро. На его бледное, измученное лицо. На черные пряди, прилипшие ко лбу. На синяк на скуле, который он заработал, когда прорывался в этот офис, чтобы спасти ее от верной смерти.
Он нарушил все правила ради нее. Он принял пулю за ее свободу.
– Помогу, – сказала она.
Ее голос не дрогнул.
Мирей подошла к кушетке. Она встала с левой стороны, взяв в руки стерильный тампон, пропитанный спиртом. Руки в тонких черных перчатках без пальцев слегка онемели, но она заставила себя сделать вдох.
Запах спирта. Запах йода. Это не коридор ее старого дома. Здесь не пахло смертью. Здесь пахло больницей, мелом и рассветом, который медленно окрашивал оконное стекло в бледно-розовые тона.
– Держи ровно, – скомандовала она Куро, прижимая тампон к краю раны.
Парень дернулся от резкой боли, перехватил зубами воротник своей толстовки, но не издал ни звука. Его рука, лежавшая на простыне, сжалась в кулак в считаных сантиметрах от ладони Мирей. Он мог бы схватить ее за запястье, как делают многие от нестерпимой боли, но он этого не сделал.
Даже сейчас, корчась от ожога спирта на живом мясе, Куро помнил о ее страхе. Он держал дистанцию. Он берег ее границы ценой собственной боли.
Что-то горячее и колючее обожгло глаза Мирей. Она прикусила губу, сосредоточившись на манипуляциях, ассистируя Йосано с четкостью армейского санитара.
Десять минут спустя рана была аккуратно стянута семью ровными шелковыми стежками и закрыта широкой повязкой. Куро лежал, тяжело дыша, покрытый испариной, но уже слабо улыбался.
– Спасибо, доктор. Спасибо, злой снайпер. Теперь я официально заштопанный шпион.
– Лежи молча, болван, – Мирей бросила окровавленный бинт в урну для медицинских отходов и сняла резиновые перчатки, под которыми остались ее собственные, стрелковые. – Тебе нельзя вставать минимум шесть часов.
– Слушаюсь, командир, – пробормотал он, закрывая глаза. Силы окончательно оставили его, и парень провалился в тяжелый сон прямо под тиканье настенных часов.
Йосано окинула Мирей долгим, внимательным взглядом.
– Ты держишься лучше, чем я думала. Дазай рассказал... немного. О том, что произошло шесть лет назад.
Мирей мгновенно похолодела, ее плечи одеревенели.
– Детектив слишком много болтает.
– Он делает это не со зла, – мягко возразила Йосано, снимая халат. – Он просто видит людей насквозь. Иногда это раздражает до зубовного скрежета, знаю по себе. Но он прав в одном: Ивабе мертв. Твой кошмар закончился, девочка. Теперь тебе придется учиться жить заново. А это, поверь взрослой женщине, куда сложнее, чем стрелять в чудовищ.
Мирей ничего не ответила. Она развернулась и вышла из лазарета, бесшумно прикрыв за собой дверь.
***
В основном помещении Агентства было пусто.
Куникида, судя по доносившимся из кабинета директора приглушенным крикам, держал ответ перед Фукудзавой за ночной фейерверк в гавани. Рампо спал прямо на диване в приемной, натянув кепку на нос и тихо посвистывая во сне. Ацуши ушел вниз, в круглосуточную лапшичную, чтобы принести еды для всех выживших в этой безумной ночи.
Дазай сидел на подоконнике в дальнем конце коридора.
Окно было распахнуто настежь. Свежий, влажный утренний воздух врывался в комнату, раздувая белые занавески. Город внизу просыпался: звенели первые трамваи, шумели редкие машины, дворники шуршали метлами по тротуарам.
Дазай курил. Это было редким зрелищем – обычно он предпочитал бездельничать или выдумывать новые экзотические способы ухода из жизни, но сейчас между его длинными, забинтованными пальцами тлела тонкая сигарета с ментолом. Сизый дым уходил в утреннее небо тонкой спиралью.
Мирей подошла и остановилась у соседней рамы, глядя на просыпающиеся улицы.
Она держала руки в карманах черных армейских брюк. Без плаща она казалась моложе, тоньше, но в изгибе ее шеи и в посадке головы читалась та опасная, пружинистая сила, которую невозможно вытравить никакими испытаниями.
– Он спит? – спросил Дазай, не глядя на нее.
– Спит. Йосано зашила его. Жить будет.
– Конечно, будет. Такие наглецы, как твой информатор, переживают ядерную войну и падающие метеориты. У них просто отсутствует орган, отвечающий за своевременную смерть.
Мирей посмотрела на горизонт.
На востоке, над водами залива, тучи окончательно рассеялись. Первые лучи солнца – чистые, золотисто-розовые, не знающие пощады к ночным теням – ударили по зеркальным фасадам небоскребов, озаряя порт, доки и тонкую белую иглу старого маяка на далекой косе.
Там больше не было огня. Только мирный, равнодушный пейзаж.
– Я убила его, – тихо произнесла Мирей. В ее голосе не было ни раскаяния, ни упоения. Только факт. – Я видела, как он упал. Я знала, что он умрет через несколько минут.
– И мир не перевернулся, верно? – Дазай выпустил струю дыма, запрокинув голову. – Земля не сошла с орбиты. Солнце взошло точно по расписанию, а чайки все так же ищут тухлую рыбу у волнорезов. Месть всегда выглядит грандиозной, пока ты ее готовишь. Но когда она свершается, в руках остается лишь горсть пепла.
– Я думала... – она запнулась, ее пальцы в карманах судорожно сжались. – Я думала, что когда он сдохнет, я перестану задыхаться. Перестану чувствовать его руки на своей шее. Перестану бояться, когда кто-то подходит слишком близко.
Она повернулась к нему. Ее серебряные глаза горели диким, мятежным светом.
– Но ничего не изменилось! Я все еще вздрагиваю от каждого скрипа! Я все еще готова выпустить пулю в любого мужчину, который посмеет дотронуться до моего плеча! Почему?! Разве кровь не смывает этот позор?!
Дазай затушил сигарету о металлический отлив подоконника и медленно повернул к ней лицо.
В его карих глазах не было насмешки. Не было привычной клоунады, которой он закрывался от всего мира. В них плескалась древняя, застарелая тьма человека, прошедшего через самые глубокие круги преисподней и каким-то чудом выбравшегося на свет.
– Потому что кровь ничего не лечит, Мирей, – спокойно произнес он. – Она только пачкает. Ты шесть лет жила в тюрьме, которую Ивабе построил в твоей голове. Ты заперла себя в клетку из бинтов, фальшивых имен и винтовочных прицелов. Ты думала, что если убьешь тюремщика, стены рухнут сами собой? Нет. Тюремщик сдох, но ключи от двери остались у тебя. И выйти наружу можешь только ты сама.
– Легко говорить тому, кто ничего не боится, – огрызнулась она.
Дазай тихо, коротко рассмеялся. Это был сухой, безрадостный смех.
– Я боюсь слишком многих вещей, девочка. Например, я боюсь прожить эту скучную жизнь до глубокой старости. Боюсь, что мир так и останется предсказуемым и плоским. Но больше всего я боялся однажды понять, что человек, ради которого я пытался стать лучше, погиб напрасно.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь нее, в пустоту прошлого.
– Твои родители любили тебя не за то, что ты умеешь метко стрелять. Они погибли, защищая свою дочь, а не призрака в темных очках. И если ты продолжишь закапывать себя заживо в эту ненависть, их смерть действительно станет бессмысленной.
Мирей застыла. Слова Дазая ударили в самую болезненную, незащищенную точку.
*«Они погибли, защищая свою дочь...»*
Перед глазами снова вспыхнуло лицо матери. Не то, застывшее и окровавленное на полу, а другое – живое, теплое, освещенное солнцем на террасе их старого дома. Мать улыбалась, поправляя ее песчаные пряди, и говорила, что серебряные глаза Мирей похожи на чистые ручьи в горах.
Она забыла это. Шесть лет она помнила только кровь и дождь. Ненависть выжгла все светлые воспоминания, оставив лишь пепелище.
Слезы обожгли веки. Мирей резко отвернулась, уставившись в окно, чтобы детектив не увидел ее слабости. Но Дазай, словно почувствовав ее порыв, деликатно отвел взгляд, продолжая изучать утренние улицы.
– Винтовка твоя, кстати, в плачевном состоянии, – как ни в чем не бывало сменил он тему, возвращаясь к своему обычному легкомысленному тону. – Ствол повело, оптика разбита. Чтобы восстановить ее, понадобятся редкие детали. А они стоят денег. Больших денег.
Мирей шмыгнула носом, украдкой смахнув непрошеную слезу рукавом.
– Я заработаю.
– Каким образом, позволь узнать? – Дазай хмыкнул. – Снайпер Мирель мертв. Заказы на ликвидацию ты больше брать не сможешь – Куникида лично посадит тебя в камеру, если узнает о нелегальной стрельбе в черте города. А жить на что-то надо. Да и твой информатор теперь безработный. Ему нужно оплачивать жилье, покупать сигареты и этот отвратительный растворимый кофе, который он хлещет литрами.
Мирей нахмурилась, поворачиваясь к нему:
– К чему ты клонишь, Дазай?
Детектив спрыгнул с подоконника, сунув руки в карманы плаща.
– Агентству нужен внештатный специалист по баллистике и дальней разведке. Официально ты не будешь числиться сотрудником – у тебя нет лицензии, да и твой скверный характер разрушит нашу строгую дисциплину за три дня. Но контракты на сложные дела... скажем так, директор готов закрывать глаза на некоторые твои странности, если твоя «Невидимая пуля» будет работать на стороне света.
– На стороне света? – Мирей недоверчиво прищурилась. – Я не герой. И никогда им не стану.
– Герои умирают первыми, это слишком пафосно и утомительно, – отмахнулся Дазай. – Нам не нужны герои. Нам нужны те, кто умеет решать проблемы, когда закон заходит в тупик. Подумай об этом. Общежитие на окраине, скромный оклад, возможность легально покупать оружейные запчасти... И, что самое главное, никто не станет спрашивать, почему ты носишь темные очки или почему вздрагиваешь от чужих шагов.
Он сделал шаг в сторону коридора, но остановился и обернулся через плечо:
– И еще одно. Куро останется при тебе. Мы оформим его как твоего связного. Без него ты снова влипнешь в какую-нибудь глупую историю с самоубийственным уклоном, а делиться монополией на красивые суициды я ни с кем не намерен.
– Пошел ты, Дазай, – без настоящей злобы бросила Мирей.
– Какая неблагодарность, – вздохнул детектив с притворным огорчением. – А я ведь так старался быть чутким наставником. Спускайся вниз через полчаса, Ацуши обещал принести рисовые шарики с лососем. Если опоздаешь, Рампо сожрет даже упаковку.
Его шаги затихли в коридоре.
Мирей осталась одна перед открытым окном.
Солнце поднялось выше, заливая комнату теплым, золотистым светом. Ветер утих. Воздух пах мокрым асфальтом, свежей выпечкой из пекарни за углом и морем – тем самым вечным, спокойным морем Йокогамы, которое смывало любые следы.
Она медленно подняла правую руку и посмотрела на свои пальцы.
На них больше не было дрожи. Шрам на левой щеке слегка покалывал от свежего ветра, но это была живая, настоящая боль, а не фантомный ужас прошлого.
Она подошла к зеркалу, висевшему на стене у шкафа с документами.
Старое зеркало в деревянной раме не было разбито, в отличие от того, в лазарете. Из глубины стекла на нее смотрела молодая женщина.
Неровно остриженные песчаные волосы: слева пряди падали на ключицы, закрывая шрам, справа шли ровно до плеча. Бледная кожа, четкая линия подбородка, свободный вырез черной водолазки, открывающий тонкую шею.
И глаза.
Чистое, холодное, бесстрашное серебро. Без золотых пленок. Без фальшивого блеска.
Мирей достала из кармана темные очки – новые, которые Куро сунул ей в карман еще перед штурмом маяка «на всякий пожарный случай». Она повертела их в руках, разглядывая черные стекла.
Она не станет надевать их прямо сейчас.
Она оставит их в кармане. Как инструмент, а не как укрытие.
Дверь лазарета тихо скрипнула. Из проема, держась за стену и слегка прихрамывая, высунулся Куро. Он уже успел натянуть поверх свежих бинтов чистую серую футболку, найденную в шкафу Йосано, но выглядел по-прежнему помятым и взъерошенным.
– Эй, Мира-чан, – позвал он хрипло. – Там внизу, кажется, еду принесли. Я чувствую запах жареного кунжута даже через два этажа. Если мы не спустимся, эти сыщики оставят нам только пустые салфетки.
Мирей повернулась к нему.
Куро замер на пороге. Его насмешливые зеленые глаза с карими крапинками расширились, когда он увидел ее лицо – открытое, без очков, залитое утренним солнцем, с обнаженным серебром глаз, в которых больше не было смертоносного прицела.
На секунду на лице неисправимого болвана и шпиона промелькнуло нечто совершенно искреннее: растерянность, восхищение и глухое, трепетное благоговение, которое он тут же попытался скрыть за привычной ухмылкой.
– Знаешь... – протянул он, неловко почесав затылок здоровой рукой. – А Рампо был прав. Без этих дурацких золотых линз ты выглядишь куда менее опасной. Почти как нормальный человек.
– Еще одно слово, дурак Куро, – Мирей медленно пошла к нему по коридору, и в ее походке снова появилась хищная, уверенная легкость, – и я проверю прочность твоих новых швов прямо здесь.
– Какая жестокость к раненым героям, – театрально вздохнул парень, но благоразумно отступил на шаг назад, освобождая ей дорогу к лестнице. – Но раз уж ты в настроении командовать... ты ведь угостишь меня кофе? Мой кошелек сгорел на том проклятом маяке.
– Я куплю тебе самый дешевый кофе из автомата, – бросила она через плечо, начиная спускаться вниз. – Тот, который пахнет жженым пластиком.
– Мой любимый сорт, золотце. Ты невероятно щедра.
Они спускались по деревянным ступеням старого здания.
Внизу, в кафе, уже звенела посуда, слышался громкий, возмущенный голос Куникиды, отчитывающего Дазая за украденный пончик, и смех Ацуши. Обычное утро необычного детективного агентства в городе, где сумерки никогда не наступали насовсем.
Мирей толкнула входную дверь.
Утренний свет Йокогамы ударил ей в лицо, чистый и ослепительный. Дождя не было. И в этом ясном, холодном свете Ишихара Мирей впервые за шесть лет сделала шаг вперед – не оглядываясь на тени за спиной.