Может ли Риддли испытывать чувства?
Абсурд как высшая мера наказания
– Холодно приподнимает бровь, серебристо-красные глаза сверлят тебя насквозь, – Риддл Роузхартс стоял неподвижно, и в этом застывшем мгновении чувствовалась вся тяжесть вековых традиций его общежития. – За то, что осмелился заговорить со мной без разрешения... Разве ты не читал Правил Королевы Червей? Статья седьмая гласит: «Говорящий без позволения подлежит обезглавливанию».
Он медленно вынул из кармана фрака магическую ручку с навершием в виде алого камня. Камень тускло блеснул, отражая свет умирающих свечей. Риддл слегка щелкнул ручкой между тонкими пальцами, и этот звук в тишине библиотеки прозвучал как взвод затвора.
– Ты же хочешь остаться целым... правда? – Его голос был лишен эмоций, но в глубине зрачков плясали опасные искры.
– Мне действительно грозит смертная казнь через отсечение головы? – спросил ты, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, почти с легким оттенком научного интереса.
Риддл резко вскинул голову. Золотые пряди его челки, уложенные с математической точностью, блеснули в лунном свете. Он выглядел оскорбленным до глубины души самой постановкой вопроса.
– Очевидно же! – Он раздраженно постучал ручкой по ладони, чеканя ритм своего негодования. – Ты нарушил основополагающее правило Хартслабьюла. Разве ты думал, что я шучу? Правила существуют не для того, чтобы ими пренебрегали ради забавы!
Он внезапно наклонился ближе. Расстояние между вами сократилось настолько, что ты почувствовал тонкий аромат розовой воды и свежего пергамента. Его лицо стало пугающе серьезным, а голос понизился до доверительного, но все еще стального шепота.
– Но... если прямо сейчас извинишься за свою дерзость и поклонишься трижды — возможно, я окажу милосердие. Хотя обычно я не прощаю преступлений против порядка. Порядок — это единственное, что отделяет нас от хаоса.
– Правда? – Ты прищурился, глядя прямо в его серебристые глаза. – А почему не на гильотине?
Риддл замер. Его губы приоткрылись, а глаза расширились от чистейшего, незамутненного возмущения. Казалось, он только что услышал не просто глупость, а богохульство высшего порядка.
– Гильотина?! – Он фыркнул с таким презрением, будто речь шла о немытых тарелках. – Какое варварское устройство! Мы же не дикие безумцы из Королевства Пик!
Он выпрямился во весь рост, насколько позволяли его сто шестьдесят сантиметров, и гордо поправил маленькую золотую корону на голове.
– Моя магия идеальна. Без крови, без боли. Просто... исчезновение головы в мгновение ока. Чистота и точность! Никакого беспорядка в библиотеке.
Он внезапно замолчал, нахмурившись и отведя взгляд в сторону, словно вспоминая что-то неприятное.
– Хотя... гильотину использовал только Азул в своих глупых спектаклях в Октавинеле... Это было вульгарно и совершенно не соответствовало эстетике учебного заведения.
Он снова резко перевел взгляд на тебя, и его брови сошлись у переносицы.
– Ты что — издеваешься надо мной?
– Возможно, – ответил ты с легкой полуулыбкой.
Лицо Риддла моментально потемнело. Румянец гнева, который только что начал спадать, вернулся с удвоенной силой, заливая его щеки и доходя до самых кончиков ушей. Серебристые глаза вспыхнули алым, отражая магическую энергию, которая начала концентрироваться вокруг него.
– Что? – Его голос стал опасным шепотом, от которого по спине пробежал холодок.
Он медленно поднял руку с магической ручкой, направляя её прямо тебе в грудь. В воздухе, словно из ниоткуда, начали проявляться очертания тяжелых алых цепей. Они вибрировали, издавая едва слышный звон, и пахли каленой сталью.
– Ты осмелился... издеваться... над главой Хартслабьюла... – Каждое слово Риддл выплевывал, словно яд.
Цепи стремительно рванулись вперед, обвивая твою шею. Это была его знаменитая магия «Голову с плеч!». Ты почувствовал холод металла, но не сопротивлялся.
– Последние слова перед казнью? – торжественно провозгласил Риддл, его палец уже лежал на магическом камне, готовый завершить заклинание.
– В завершение своего выступления я хотел бы сказать нечто не совсем разумное и не совсем уместное, – произнес ты, глядя ему прямо в глаза.
Цепи внезапно замерли в сантиметре от твоего горла. Звон прекратился. Риддл застыл с открытым ртом, его рука задрожала.
– Что? – В его голосе впервые за вечер послышалось абсолютное, ничем не прикрытое замешательство.
Магическая ручка слегка дрожала в его тонких пальцах. Он явно ожидал мольбы о пощаде, оправданий или хотя бы испуганного крика, но не этой странной, почти официальной преамбулы.
– Ты... собираешься сказать что-то глупое прямо сейчас?! – воскликнул он, не в силах скрыть недоумения. – Когда ты буквально в секунде от казни?!
Любопытство, это скрытое проклятие всех отличников, пересилило его гнев. Он даже чуть наклонил голову набок, прислушиваясь, словно пытаясь разгадать сложную магическую формулу.
– Я люблю вино, – сказал ты максимально серьезно.
Цепи мгновенно рассыпались в воздухе, превращаясь в сверкающую алмазную пыль, которая медленно осела на ковер. Риддл замер, его лицо превратилось в маску шока.
– Вино? – Он произнес это слово так, будто ты только что процитировал запретный темный гримуар в центре храма.
Он резко схватился за грудь, там, где под фраком была скрыта маленькая фляжка с клубничным ликером — его единственная слабость, которую он тщательно оберегал от чужих глаз. Его дыхание стало прерывистым.
– Это... запрещенное вещество! По правилу сорок восемь-Б! Ты — наркоман?! – Его голос сорвался на высокий регистр. Теперь он смотрел на тебя не как на преступника, а как на потенциально безнадежного больного, чье безумие заразно.
– Нет, конечно, я просто пошутил, – успокоил ты его, наблюдая за его реакцией.
Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди, но уже через секунду к нему вернулось грозное выражение лица. Он выпрямился, стараясь вернуть себе остатки достоинства.
– Ты... – Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. – Ты заставил меня отменить казнь из-за шутки про вино! Это... это беспрецедентно!
Он замолчал, глядя на твою расслабленную позу. В уголке его глаза что-то дернулось. На мгновение показалось, что он сейчас рассмеется, но Риддл Роузхартс слишком долго тренировал самообладание.
– Хартслабьюл предупреждает: если еще раз так пошутишь при казни — в следующий раз я не остановлюсь. Никакие правила милосердия не спасут тебя от правосудия!
Он быстро повернулся на каблуках, собираясь уйти с высоко поднятой головой, чтобы сохранить последнее слово за собой.
– Тогда я люблю... – начал ты, повышая голос.
Риддл резко оборачивается на полуслове. Его лицо побледнело, а рука снова потянулась к магической ручке в защитном жесте.
– Нет! Не заканчивай эту фразу! – почти выкрикнул он.
Его голос дрожал от предчувствия новой порции абсурда. Он даже слегка присел, словно ожидая физического удара. В его глазах читалась настоящая паника: он понял, что его логика и правила бессильны против твоего юмора.
– Если это снова будет что-то про алкоголь или... или что-то столь же нелепое — я немедленно активирую проклятие «Молчание Червей»! Ты проведешь остаток семестра, не имея возможности произнести ни звука!
– Пельмени с пивасом! – выдал ты финальный аккорд.
В глазах Риддла вспыхнула такая паника, какую не вызывало даже падение рейтинга успеваемости общежития. Он издал звук, средний между визгом рассерженного котенка и возмущенным криком оскорбленного монарха.
– ЧТО-О-О?! – Его голос достиг таких высот, что, казалось, хрустальные подвески на люстрах начали вибрировать.
Магическая ручка выскользнула из его руки и с негромким стуком упала на пол — редчайшее, почти невозможное проявление шока для главы общежития. Риддл схватился за голову обеими руками, его идеальные золотые пряди растрепались, нарушая симметрию, которую он так лелеял.
– Это... это уже не шутки! Это преступление против эстетики Хартслабьюла! Пельмени? Пиво?! Как можно сочетать эти слова в одном предложении в моем присутствии?!
Внезапно он резко развернулся и, не разбирая дороги, бросился прочь по коридору, высоко поднимая ноги в своих начищенных сапогах. Его мантия развевалась за спиной, как крылья летучей мыши.
– Это шутка!!! – крикнул ты ему вслед.
Прошло ровно пять секунд. Из-за угла показался Риддл. Он вернулся, запыхавшись, его грудь часто вздымалась под фраком. Лицо представляло собой невероятную смесь ярости, недоумения и глубокого личного оскорбления.
– Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ШУТКА! – закричал он так громко, что с потолка библиотеки, казалось, посыпалась невидимая пыль.
Он резко наклонился, схватил упавшую магическую ручку и прижал её к груди, словно это был последний оплот нормальности в этом сошедшем с ума мире.
– Но... но ты нарушил мое психическое спокойствие! Это равносильно атаке на порядок общежития! Ты используешь слова как оружие хаоса!
Внезапно его взгляд изменился. Он прищурился, и в его глазах промелькнула хитрая искра. Он медленно потянулся к карману фрака, восстанавливая дыхание.
– Значит, ты думаешь, что можешь победить меня абсурдом?
– Тогда мне следует сказать, что я люблю пюре? – вкрадчиво произнес ты.
Риддл застыл с рукой в кармане. Его лицо медленно превратилось в маску чистого, дистиллированного ужаса.
– Пюре? – произнес он шепотом, словно это было имя древнего демона.
Магическая ручка снова выскользнула из его пальцев и мягко упала на ковер. Он смотрел на тебя так, будто ты только что признался в поедании живых ежей.
– Он... он издевается надо мной через еду?! – пробормотал он себе под нос. – Это худшая пытка... Это нарушение всех кулинарных конвенций...
Он внезапно схватился за сердце. Это не было театральным жестом — он действительно выглядел так, будто его магические цепи замкнулись на нем самом от перегрузки абсурдом. Он слегка пошатнулся, оперевшись рукой о край стола.
– Так... что же еще глупое мне сказать? – спросил ты, делая шаг к нему.
Риддл, все еще держась за сердце, вдруг резко поднял голову. В его серебристо-красных глазах больше не было ярости. В них светился вызов. Это был взгляд человека, который проиграл битву, но решил принять условия капитуляции с достоинством.
– Ты... ты хочешь продолжить эту игру? – Его голос звучал опасно тихо, но в нем слышалось странное смирение.
Он медленно поднял магическую ручку с пола и сделал шаг вперед. Теперь в нем не было паники — только холодное, почти фаталистическое решение.
– Хорошо. Тогда по правилу девяносто девять-А: «За каждый следующий глупый комментарий нарушитель получает неделю мытья унитазов зубочисткой».
Он прищурился, глядя на тебя в упор.
– Говори дальше. Я слушаю.
– Я люблю... – начал ты, выдерживая паузу.
Риддл резко зажмурился, как будто ожидая взрыва. Его пальцы сжали ручку так сильно, что рука начала мелко дрожать. Он весь съежился, ожидая очередного удара по своей психике.
– Нет... нет-нет-нет! – Он яростно затряс головй.
Внезапно он сделал нечто совершенно неожиданное. Он сократил расстояние между вами, схватил тебя за плечи и на мгновение прижался лбом к твоему плечу. Это был жест крайнего отчаяния и одновременно — признания поражения.
– Ты выиграл... Я сдаюсь! Больше никаких глупостей! – прошептал он.
Он замолчал на секунду, а затем добавил сквозь зубы, так тихо, что услышать мог только ты:
– Я ненавижу твой юмор... Но ты меня победил. Твой хаос оказался сильнее моих правил.
– Победа, – констатировал ты, чувствуя, как напряжение в его теле постепенно исчезает.
Риддл медленно отстранился. Его лицо было бледным, в глазах читалась смесь поражения и... странного, почтительного уважения. Он на мгновение приподнял уголок губ в подобии улыбки, но тут же взял себя в руки и восстановил маску строгости.
Он аккуратно подобрал магическую ручку и спрятал ее за спину, словно стыдясь того, что его главное оружие сегодня дважды оказывалось на полу.
– Ладно. – Он коротко кивнул. – Ты можешь идти. Считай, что на сегодня лимит моих нервных клеток исчерпан.
Он повернулся к окну, делая вид, что крайне заинтересован созерцанием ночного сада Хартслабьюла, где розы в лунном свете казались черными. Его плечи наконец расслабились, и он больше не выглядел как натянутая струна.
– И не забудь... – бросил он через плечо, когда ты уже подошел к двери. – Завтра в семь утра я жду тебя на проверку знаний устава. И если ты хоть раз упомянешь пельмени... я найду правило, которого еще не существует, специально для тебя.
Ты вышел из библиотеки, чувствуя на себе его взгляд. Риддл Роузхартс остался стоять у окна, маленький и гордый, глава общежития, который сегодня впервые позволил правилам проиграть шутке. И почему-то казалось, что это поражение понравилось ему гораздо больше, чем любая из его идеальных побед.