← Назад к обзору

Мрия

Чернильное сердце сверхзвука

Аэродром Жуковский в этот полдень напоминал раскаленную сковороду. Марево дрожало над бетонными плитами, превращая дальние ангары в расплывчатые серые пятна. В секторе испытательных бортов царила тишина, нарушаемая лишь редким стрекотом кузнечиков в приаэродромной траве и далеким гулом взлетающего транспортника.

Ту-144, которого технический персонал между собой ласково — а иногда и с долей опаски — называл «Кальмарчиком» за его характерный опущенный нос и хищный, обтекаемый силуэт, пребывал в скверном расположении духа. Его титановый корпус, созданный для того, чтобы резать стратосферу на скоростях, вдвое превышающих звук, сейчас томился под безжалостным солнцем. Масло в гидравлических системах неприятно густело, а в топливных магистралях, казалось, закипал застоявшийся керосин.

Рядом с ним, на соседней стоянке, расположился Ил-76 — добродушный работяга с пухлыми боками и застекленным «подбородком» штурманской кабины. Ил чувствовал себя превосходно: он только что вернулся из рейса на север, и от его фюзеляжа всё еще веяло приятной арктической прохладой.

– Ну и жара сегодня, а, Сверхзвуковой? – Ил-76 бодро качнул своими мощными закрылками, поднимая небольшое облако пыли. – Тебе бы сейчас на эшелон, там, говорят, минус пятьдесят шесть. Красота!

Ту-144 медленно, с достоинством истинного аристократа неба, шевельнул своим «клювом» — подвижной носовой частью. Механизмы сработали с сухим, недовольным скрежетом.

– Не называй меня так, Ильюша, – отозвался Ту-144. Его голос, обычно звонкий и резкий, сегодня звучал сипло, с явными признаками технического недомогания. – У меня от этого зноя все датчики зашкаливает. И вообще, я чувствую, что во мне назревает... нечто неуправляемое.

– Да брось ты, – прогудел Ил-76, не замечая опасных ноток в тоне соседа. – Ты просто слишком изнежен своими КБ и спецпайками. Нам, грузовикам, некогда капризничать. Мы — соль земли! Мы возим бетон, тракторы, тушенку...

– Вот именно, – перебил его Кальмарчик, и его передние «крылышки» — дестабилизаторы — нервно дернулись. – Ты возишь тушенку. А я возил будущее. Я был рожден, чтобы обгонять время, а не стоять рядом с пузатым транспортником, от которого пахнет соляркой и несвежим брезентом.

Ил-76 ничуть не обиделся. Он привык к заносчивости соседа.

– Будущее — вещь переменчивая, – философски заметил он. – А тушенка — вечна. Кстати, ты чего так побледнел? У тебя по правому борту краска как-то странно вздулась.

Ту-144 хотел ответить колкостью, но внезапно внутри его сложной системы подачи топлива что-то громко щелкнуло. Старый клапан, не менявшийся со времен последних демонстрационных полетов, не выдержал давления расширившихся от жары газов. В районе сопел и дренажных отверстий возникло странное бурление.

– Ох... – выдавил из себя Сверхзвуковой. – Кажется, я сейчас...

– Что «сейчас»? – Ил-76 с любопытством повернул свою остекленную голову к соседу. – Двигатель запустишь? Рановато вроде по регламенту.

– Нет... – Ту-144 судорожно сжался всем своим восьмидесятиметровым телом. – Я сейчас... Апчхи!

Это не был обычный звук. Это был мощный выброс под давлением в несколько десятков атмосфер. Из дренажной системы Ту-144 вырвалась густая, иссиня-черная струя отработанной смеси спецмасла, присадок и застоявшегося конденсата, который за годы хранения приобрел консистенцию настоящих каракатичьих чернил.

Огромное черное облако веером накрыло левый борт Ил-76, аккуратно заляпав его белоснежную ливрею и оставив жирные, несмываемые кляксы на остеклении штурманской кабины.

На аэродроме воцарилась гробовая тишина. Даже кузнечики, казалось, замолчали от шока.

Ил-76 медленно «проморгал» своими дворниками, пытаясь очистить стекло, но лишь еще сильнее размазал черную жижу.

– Это... – Ил-76 замолчал, подбирая слова. – Это что сейчас было, чудо инженерной мысли? Ты на меня только что... чихнул чернилами?

Ту-144, мгновенно почувствовав облегчение в магистралях, но при этом сгорая от стыда, попытался придать своему носу максимально независимый вид.

– Прости, Ильюша. Это... это системный сбой. Избыточное давление в контуре охлаждения. Я же говорил, что мне плохо.

– Плохо?! – Ил-76 возмущенно взревел вспомогательной силовой установкой. – Ты посмотри на меня! Я теперь не Ил-76, я теперь какая-то летающая корова в пятнышках! Мне завтра в Тикси лететь, там белые медведи со смеху сдохнут, когда меня увидят!

– Не преувеличивай, – Кальмарчик попытался вернуть себе высокомерный тон, хотя его элевоны предательски дрожали. – Это органическое соединение. Техники отмоют тебя керосином за полчаса. В конце концов, это была благородная жидкость, высшего качества.

– Благородная?! – Ил-76 попытался стряхнуть каплю с крыла. – От нее пахнет как из старого гаража деда Митрия! Ты, Кальмар несчастный, совсем страх потерял в своем музее? Я же могу и в ответ... крылом зацепить «случайно».

– Попробуй только, – Ту-144 хищно опустил нос до самого бетона, глядя прямо в глаза-окна соседа. – Я, может, и чихаю, но мои турбины всё еще могут выдать такой форсаж, что от твоего хвоста только заклепки останутся.

– Ой-ой-ой, напугал ежа голым фюзеляжем, – фыркнул Ил. – Ты с места не сдвинешься без тягача и десяти инженеров с формулярами. А я сам, на своих четверых, могу хоть сейчас на грунт уйти.

Они стояли друг против друга — изящный, запятнанный собственной немощью титан и грязный, но полный жизни работяга. Солнце продолжало печь, и чернильные пятна на боку Ила начали подсыхать, превращаясь в причудливую карту несуществующих материков.

– Ладно, – Ту-144 первым сменил гнев на милость. – Извини. Правда. Я не хотел. Просто... понимаешь, Ил, когда тебя создают для рекордов, а потом оставляют гнить на стоянке, внутри скапливается слишком много горечи. Иногда она выходит вот так — чернилами.

Ил-76 притих. Его гнев улетучился так же быстро, как и возник. Он посмотрел на острый, стреловидный силуэт соседа, который выглядел чужим в этом медленном, ленивом мире обычных скоростей.

– Понимаю, – тихо отозвался транспортник. – Тяжело быть легендой, которой не дают летать. Все смотрят, восхищаются, а заправить лишний раз жадничают.

– Вот именно, – вздохнул Кальмарчик. – Я ведь помню, как воздух закипал у меня на кромках крыльев. Как небо из голубого становилось фиолетовым. А теперь... теперь я просто чихаю на соседей от жары. Позор для 004-го борта.

– Да брось ты, какой позор, – Ил-76 ободряюще качнул фюзеляжем. – Знаешь, а эти пятна... они даже стильные. Буду говорить всем в Тикси, что это новая камуфляжная окраска для работы в условиях полярной ночи. Спецзаказ из Москвы!

Ту-144 издал короткий звук, похожий на тихий смешок.

– Спасибо, Ил. Ты хороший товарищ. Для грузовика.

– А ты — отличный Кальмар, – подмигнул Ил-76. – Только в следующий раз, когда приспичит «чернильницу» опорожнить, предупреждай заранее. Я хоть брезентом прикроюсь.

– Договорились, – Ту-144 снова поднял нос в полетное положение. – Обещаю держать себя в рамках приличия.

К стоянкам наконец подъехала поливальная машина. Маленький аэродромный ЗИЛ, фыркая мотором, начал разматывать шланги. Техники в синих комбинезонах, увидев художества на борту Ил-76, дружно расхохотались.

– Смотри-ка, Михалыч! – крикнул один из них. – Наш Кальмарчик-то опять хулиганит! Илью заплевал!

– И не говори, – ответил старший, похлопывая Ту-144 по титановому боку. – Характер у парня — огонь. Всё в небо просится, а приходится тут с нами, грешными, стоять.

Вода ударила в борт Ил-76, смывая черную жижу. Ту-144 наблюдал за этим процессом с легкой завистью — ему тоже хотелось почувствовать прохладу душа.

– Эй, люди! – крикнул Ил-76, хотя они слышали лишь гул ветра. – И его облейте! Ему нужнее, он перегрелся!

Словно услышав просьбу машины, рабочий направил струю воды вверх, и на Ту-144 обрушился благодатный дождь. Кальмарчик замер, наслаждаясь тем, как вода стекает по его острым граням, унося остатки пыли и раздражения.

– Хорошо... – прошептал он.

– То-то же, – отозвался чистый и сияющий Ил-76. – Живем, Сверхзвуковой?

– Живем, – ответил Ту-144, глядя в бездонное небо, где высоко-высоко, почти на границе видимости, оставлял свой след очередной «Боинг».

Он знал, что его время ушло. Но он также знал, что пока он стоит здесь, пока он может спорить с соседом и даже иногда «хулиганить», он всё еще часть этой великой семьи машин. И пусть его чернила были лишь следствием старости, в них всё еще текла та самая энергия, которая когда-то заставила человечество поверить, что звук — это не предел.

Аэродром Жуковский продолжал жить своей размеренной жизнью. Две машины, такие разные и такие похожие в своей преданности небу, стояли плечом к плечу, ожидая, когда жара спадет и наступит вечер — время тихих разговоров о том, что было, и о том, что еще обязательно будет, пока крутится земля и работают двигатели.