Муж дочки президента Новой России
Пепел на руинах величия
Рев четырех турбин тяжелого военно-транспортного борта стих лишь тогда, когда многотонная машина замерла на бетонных плитах военного аэродрома Чкаловский. Февральский ветер кружил над летным полем мелкую колючую поземку, но для Гарри этот воздух был чище любого горного бриза Шотландии. Это был воздух дома.
Трап опустился с глухим металлическим ударом. На заснеженном бетоне уже стоял черный правительственный кортеж: три бронированных внедорожника с проблесковыми маячками и флажками Службы безопасности президента.
Гарри спустился первым. На нем все еще был тактический штурмовой комбинезон, пропахший гарью, порохом и мокрым камнем взорванных укреплений Хогвартса, но автомат он оставил в оружейном ящике на борту. В набедренной кобуре оставалась лишь верная «Гюрза» — оружие офицера, вернувшегося с боевого задания.
Дверь центрального лимузина распахнулась, и на морозный ветер шагнула Алёна. На ней было строгое кашемировое пальто цвета графита и пуховый платок, скрывавший светлые волосы. Она не побежала навстречу, не бросилась на шею, нарушая протокол перед шеренгой застывших по стойке смирно бойцов комендантской роты. Но в ее широко распахнутых серых глазах плескалась такая бездонная нежность и облегчение, что у Гарри перехватило дыхание.
Он подошел, чеканя шаг, остановился в метре и приложил руку к козырьку зимней форменной кепки.
– Товарищ капитан… Задание выполнено. Угроза ликвидирована. Потерь среди личного состава нет.
Алёна судорожно вздохнула, шагнула вперед и обвила руками его шею, уткнувшись холодным носом в жесткий воротник штурмовой куртки. Гарри крепко прижал ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, впитывая родной, домашний запах ландышей и утреннего кофе, начисто стиравший вонь шотландской бойни.
– Живой… – прошептала она в самое ухо, и ее плечи мелко дрогнули. – Господи, живой.
– Я же обещал, Аля, – он бережно погладил ее по спине сквозь толстую ткань пальто. – Я всегда возвращаюсь.
Из машины вышел президент Борис Воршевский. Глава государства был без головного убора, воротник его пальто трепал ветер. Он молча подошел к зятю, положил тяжелую ладонь ему на плечо и сжал — коротко, по-мужски, передавая без слов то, о чем не принято говорить на дипломатических раутах.
– Молодец, сынок, – негромко произнес президент. – Лондон подписал все протоколы полчаса назад. Полная, безоговорочная капитуляция их тайного анклава. Садись в машину. Дома дети заждались, а нам еще предстоит принять последних гостей.
***
Подмосковная резиденция встретила тишиной и теплом натопленных комнат. В детской, залитой мягким светом торшеров, царил мерный, умиротворяющий уют, резко контрастировавший с тем адом, из которого Гарри вырвался всего несколько часов назад.
Малыши бодрствовали. Пятимесячные близнецы, Виктор и Борис, возились на пушистом ковре среди ярких деревянных игрушек, а маленькая Софья, завернутая в тонкую кружевную пеленку, лежала на руках у няни. Увидев входящего отца, Виктор — с темными, как у Гарри, непослушными вихрами и цепким взглядом — радостно засучил ножками и издал громкий, победный писк.
Гарри опустился на колени прямо на ковер, предварительно сняв разгрузку и вымыв руки с дороги. Огрубевшие пальцы, еще помнившие отдачу автомата и хруст костей Годрика, с невероятной, трепетной осторожностью коснулись пухлых щек сыновей.
– Здорово, бойцы, – негромко, с теплой улыбкой сказал он, и тяжелая маска спецназовца окончательно сошла с его лица. – Как служба? Маму не обижали?
Виктор ухватился крошечными пальчиками за большой палец отца и потянул его в рот, довольно пуская слюни. Борис, более спокойный и рассудительный, перевернулся на животик и внимательно уставился на серебряный жетон с группой крови, висевший на шее Гарри.
Алёна села рядом с мужем на ковер, положив голову ему на плечо.
– Они чувствовали, – тихо сказала она. – Всю ночь крутились, пока в Шотландии шел штурм. А когда ты позвонил с виадука, сразу успокоились и уснули. Кровь не обманешь, Игорь. Они знают своего отца.
– Они никогда не узнают того дерьма, через которое прошел я, – твердо произнес Гарри, прижимая сыновей к себе. – Я зубами перегрызу глотку любому, кто попытается втянуть их в эту паутину «избранных», «чистокровных» и «высшего блага». Для всего мира они Поттеры-Воршевские. Русские граждане. И точка.
Дверь детской тихо скрипнула. На пороге стоял президент с двумя хрустальными стопками и графином темной настойки.
– Пойдем в кабинет, Игорь. Прайс и Николай уже там. Британский посол и представители их нового временного комитета запрашивают видеоконференцию. Пора расставлять точки над «i».
***
В кабинете пахло крепким табаком. Капитан Джон Прайс, уже переодевшийся в сухой камуфляж, сидел в глубоком кожаном кресле у камина, не спеша отрезая кончик свежей кубинской сигары специальной гильотинкой. Николай колдовал над армейским терминалом защищенной видеосвязи, выводя изображение на широкий настенный экран.
– Ну что, майор, – Прайс пыхнул сигарой, выпуская клуб сизого ароматного дыма. – Британские газеты уже захлебываются воплями. Официальная версия для маглов: в горах Шотландии совместными усилиями британского спецназа и специалистов международного антитеррористического центра ликвидирована база подпольной экстремистской секты, удерживавшей в заложниках сотни несовершеннолетних. Старик Дамблдор числится главарем культа, оказавшим вооруженное сопротивление при задержании.
– А что с ним на самом деле? – Гарри опустился в кресло напротив, приняв из рук тестя стопку с кедровой настойкой.
– В коме, – коротко ответил Николай, не отрываясь от клавиатуры. – В закрытом крыле госпиталя строгого режима на военной базе Нортвуд. Под круглосуточной охраной взвода САС с руническими глушилками. Твоя пуля разнесла ему печень, а отрыв кисти с Бузинной палочкой вызвал такой тотальный некроз магических каналов, что он теперь даже ложку левитировать не сможет. Если выживет — остаток дней проведет в инвалидной коляске под надзором военной прокуратуры.
– А наши «родственники»? – в голосе Гарри не было ни злорадства, ни сочувствия. Лишь сухая констатация фактов.
– Джеймса Поттера оперировали военные хирурги Ее Величества, – Прайс усмехнулся в седые усы. – Руку пришлось ампутировать по самый плечевой сустав: серебряная начинка твоих пуль превратила ткани в гниль. Ногу спасли, но он хромой на всю жизнь. Годрику вправили челюсть и загипсовали обе руки со сломанным коленом. Парень сломлен начисто, майор. Когда его волокли в автозак, он орал, что отдаст все ордена и золото, лишь бы его не расстреливали. Герой нации, мать его. Спесь слетела вместе с первыми выбитыми зубами.
– Лили?
– Сидит в изоляторе при посольстве. От нее требуют подписания акта о добровольном сложении всех родовых претензий. Вот ради этого они и выходят на связь.
Экран на стене мигнул, разделившись на три сектора.
В центральном окне появился кабинет на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр Великобритании выглядел так, словно не спал трое суток: серый цвет лица, взъерошенные редеющие волосы, дрожащие пальцы, сжимающие край массивного стола. Рядом с ним сидел начальник Генерального штаба британской армии в парадном кителе с орденскими планками.
В правом секторе возникла комната временного содержания в посольстве. За длинным столом под присмотром двух вооруженных конвоиров сидела чета Поттеров.
Джеймс был бледнее больничной простыни. Пустой правый рукав его серой шерстяной кофты был аккуратно подвернут и заколот булавкой, здоровая левая рука судорожно сжимала трость с резиновым наконечником. Лили сидела рядом, осунувшаяся, с красными, воспаленными от бесконечных слез глазами. Чуть поодаль на стуле сгорбился Годрик — с зафиксированной титановыми шинами челюстью, на костылях, с перебинтованными руками. В его взгляде, устремленном в камеру, больше не было высокомерия Избранного. Там остался лишь липкий, унизительный животный страх.
– Добрый вечер, господин президент, – глухо произнес британский премьер, обращаясь к Воршевскому. – Мы готовы к финализации протоколов безопасности. Лондон выполнил все предварительные условия Москвы.
– Я слушаю вас, господин премьер, – холодно отозвался Борис Воршевский, даже не притронувшись к графину. – Надеюсь, ваше правительство осознало всю глубину пропасти, на краю которой стояла Британская корона?
– Более чем, – премьер тяжело сглотнул. – Парламент экстренно ратифицировал Акт о роспуске Министерства Магии в его прежнем виде. Вся так называемая «магическая автономия» ликвидирована. Визенгамот распущен. Отныне любые граждане, обладающие паранормальными способностями, обязаны пройти биометрическую регистрацию в специальном департаменте Министерства внутренних дел Великобритании. Ношение магических палочек в общественных местах приравнено к незаконному ношению огнестрельного оружия армейского образца.
Премьер перевел тяжелый, полный скрытой ненависти взгляд на сидевших в соседнем секторе Поттеров:
– Любые попытки реставрации Ордена Феникса или подобных военизированных структур будут караться по законам о борьбе с терроризмом. Хогвартс передается под управление объединенного попечительского совета министерств образования и обороны. Все преподавание боевых дисциплин закрыто.
– Разумно, – кивнул Воршевский. – А теперь перейдем к частному вопросу, из-за которого ваши доморощенные лорды едва не спровоцировали третью мировую войну. К вопросу семьи майора Поттера-Воршевского.
В камере посольства Лили Поттер вскинула голову. Ее губы задрожали, по щекам вновь покатились слезы.
– Гарри… – прошептала она, глядя прямо в объектив, пытаясь поймать взгляд сына на экране. – Сынок… если ты слышишь меня…
Гарри медленно поднялся со своего кресла, подошел к экрану и встал рядом с тестем. Его лицо оставалось непроницаемой маской из темного титана.
– Я слышу вас, гражданка Поттер. Говорите по существу. У нас мало времени.
– Как ты можешь быть таким жестоким? – простонала Лили, ломая пальцы. – Мы же твои родители! Да, мы ошиблись! Мы доверились не тому человеку, мы слепо верили Альбусу, мы думали, что спасаем мир! Но разве можно за ошибки карать так страшно?! Ты уничтожил наш дом! Ты искалечил отца! Ты сделал инвалидом своего брата, который спас всех нас от Волан-де-Морта! Неужели в твоем сердце не осталось ни капли милосердия?!
Гарри коротко усмехнулся. Этот звук, сухой и колючий, заставил Джеймса вздрогнуть.
– Милосердия? – переспросил Гарри с леденящим спокойствием. – А где было ваше милосердие, когда пятилетнего мальчика запирали в темном чулане среди пауков за то, что он случайно разбил чашку? Где было ваше милосердие, когда ваши драгоценные родственники Дурсли вывезли ребенка зимой на заброшенную станцию и оставили замерзать в сугробе? Вы хоть раз поинтересовались, жив ли я? Вы хоть раз прислали теплое одеяло или кусок хлеба?
Лили опустила голову, ее плечи сотрясались в беззвучных рыданиях.
– Нет, – продолжил Гарри, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба. – Вы пили шампанское на министерских приемах. Вы вешали на шею этому трусу золотые побрякушки и рассказывали газетам, какая вы великая и светлая семья. А когда выяснилось, что ваш герой не способен продолжить род, вы вспомнили обо мне. Не для того, чтобы обнять. Не для того, чтобы попросить прощения. Вы пришли, чтобы украсть моих детей! Чтобы забрать мою кровь и влить ее в ваше гнилое корыто!
– Гарри… – подал голос Джеймс. Его голос был хриплым, старческим, лишенным прежней барской вальяжности. – Я… я признаю. Мы были неправы. Мы виноваты перед тобой. Но род… древний род Поттеров не должен умереть! В тебе течет кровь Игнотуса Певерелла! Ты носишь нашу фамилию! Неужели ты позволишь магии предков раствориться среди… среди маглов?!
– Магия предков? – Гарри смерил изувеченного отца долгим, уничтожающим взглядом. – Мой род начался не в Годриковой Лощине. Мой род начался в тот день, когда Имран Захаев вытащил меня из снега, отогрел у печки и дал в руки автомат, научив защищать тех, кто рядом. Мой род продолжился, когда президент Воршевский доверил мне жизнь своей единственной дочери, а капитан Прайс прикрывал мою спину в горящем Берлине. Это — моя семья. Сталь, верность и пролитая за правое дело кровь. А ваша родовая магия не смогла защитить вас даже от трех гранат со слезоточивым газом.
Гарри достал из папки, лежавшей на столе, плотный гербовый пергамент, скрепленный сургучными печатями банка Гринготтс и Министерства юстиции Российской Федерации.
– Перед вами — безоговорочный Акт о полном отречении и родовом разделении, – произнес Гарри. – Составлен старшим поверенным банка Гринготтс Грипхуком в строгом соответствии с древнейшим гоблинским правом крови. Согласно этому документу, я, Игорь Имранович Поттер-Воршевский, навсегда и бесповоротно вычеркиваю себя и всех своих потомков из древа британского рода Поттер.
Джеймс судорожно втянул воздух:
– Нет… только не отречение… Магия рода накажет нас…
– Магия рода накажет вас за то, что вы предали собственного первенца, – безжалостно отрезал Гарри. – Отныне ни я, ни мои сыновья Виктор и Борис, ни моя дочь Софья не имеют никакого отношения к вашим титулам, хранилищам и землям. Фамилия моих детей — Поттеры-Воршевские. Это новый род. Русский род. А ваша линия, лорд Джеймс, закончится на вас и вашем искалеченном избраннике. Вы умрете последними. И память о вас сотрется в пыль.
Гарри повернулся к британскому премьеру:
– Господин премьер-министр. Условие снятия экономической блокады и отвода наших ракетных комплексов с боевого дежурства на Балтике остается неизменным: подписание этого акта Джеймсом и Лили Поттер при свидетелях. Если через пять минут их подписи не будут стоять на пергаменте — мы прекращаем любые переговоры.
Премьер-министр Великобритании побледнел еще сильнее и повернулся к экрану посольства:
– Джеймс. Подписывайте. Немедленно.
– Я… я не могу… – прошептал Джеймс, и по его щекам потекли слезы бессильной ярости. – Это конец семьи…
– Подписывай, идиот! – вдруг взревел с соседнего стула Годрик. Переломанный Избранный с трудом разлепил зашитые губы, его глаза были полны безумного ужаса. – Подписывай, отец! Я не хочу в тюрьму! Я не хочу, чтобы русские вернулись! Мне плевать на род! Я жить хочу!
Джеймс посмотрел на своего младшего сына — на того, ради которого он пожертвовал честью, совестью и первенцем. Перед ним сидел жалкий, скулящий кусок плоти, готовый продать всё наследие предков за миску баланды и теплое одеяло.
Это было окончательное, абсолютное крушение.
Дрожащей левой рукой лорд Джеймс Поттер взял предложенное аврором самопишущее перо. Слезы капали на древний пергамент, смывая чернила, но рука, направляемая неумолимым приказом британского правительства, вывела кривую, ломаную подпись главы рода. Следом за ним, задыхаясь от рыданий, расписалась Лили.
Едва последняя черта легла на бумагу, пергамент в руках Гарри в Москве вспыхнул ослепительным серебристо-стальным пламенем.
Древняя магия крови, спавшая столетиями, признала волю сторон.
В камере посольства Джеймс издал глухой стон и схватился за сердце: родовое кольцо с гербом Поттеров на его левой руке с тихим треском лопнуло, осыпавшись на пол горсткой серого мертвого пепла. Фамильное древо в лондонском хранилище Гринготтса в это самое мгновение выжгло ветвь первенца дотла, оставив на золотой коре глубокий, дымящийся шрам.
Связь прервалась. Навсегда.
Гарри спокойно наблюдал, как догорает пергамент, не обжигая его пальцев.
– Сделка закрыта, – произнес президент Борис Воршевский, поднимаясь из-за стола. – Британские власти имеют двадцать четыре часа на вывод остатков своих военизированных структур из Шотландии. Контроль над карантинной зоной Хогвартса передается инспекторам Международного агентства по атомной энергии и военной полиции Великобритании. Сеанс окончен.
Экран погас. В кабинете вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
Прайс с наслаждением выпустил струю дыма в потолок:
– Черт меня дери, майор… Более красивой зачистки я не видел со времен падения Макарова в Дубае. Без единого выстрела в этом кабинете, но наповал.
– Они сами себя застрелили, Джон, – Гарри подошел к окну. – Еще двадцать лет назад, когда решили, что имеют право решать, кому жить, а кому умирать во имя их иллюзий.
***
Прошло три месяца. Майское солнце заливало цветущие яблоневые сады Ново-Огарёво теплым, ласковым золотом.
Воздух был напоен ароматом молодой листвы, сирени и свежескошенной травы. Никаких следов зимней осады: кованый забор был заново выкрашен, воронки в сосновом бору засыпаны и засажены молодыми березами, а тяжелая бронетехника вернулась в боксы постоянной дислокации в Кубинке.
На широкой веранде дома стоял накрытый к чаю стол.
Борис Воршевский в простой льняной рубашке читал свежий номер «Известий». На первой полосе красовалась небольшая, сухая заметка: *«Лондонский трибунал завершил рассмотрение дела экстремистской группы “Орден Феникса”. Бывший руководитель организации А. Дамблдор признан невменяемым по состоянию здоровья и помещен в закрытый специализированный госпиталь. Граждане Дж. и Г. Поттеры лишены всех почетных статусов и высланы на постоянное поселение в отдаленный район Уэльса под гласный надзор полиции. Вопрос о так называемом “магическом статуте” окончательно закрыт международной конференцией в Женеве»*.
Президент усмехнулся в усы, отложил газету и сделал глоток чая из фарфоровой чашки.
На зеленой лужайке перед домом звенел детский смех.
Алёна, в легком белом сарафане, сидела на пледе, держа на руках маленькую Софью. Девочка с любопытством разглядывала сидевшую на ее крошечном пальчике яркую божью коровку, довольно агукая.
Чуть поодаль Гарри возился с сыновьями. На нем были простые армейские брюки и черная футболка, обнажавшая мускулистые руки, покрытые шрамами от осколков и пуль. Виктор и Борис, уже уверенно стоявшие на четвереньках и пытавшиеся делать первые неуверенные шаги, с азартом охотились за большим футбольным мячом.
Виктор, насупив брови совсем как отец перед штурмом, ухватился пухлыми ручками за мяч, но не удержал равновесие и шлепнулся на мягкую траву. Он не заплакал — лишь сердито сопел, пытаясь подняться снова.
И в этот момент произошло нечто необычное.
Мяч, лежавший в метре от малыша, вдруг сам собой плавно приподнялся над землей на несколько сантиметров, окутался едва заметным изумрудным маревом и мягко подкатился прямо в руки Виктору. Мальчик победно взвизгнул, прижимая добычу к груди.
Алёна замерла, с тревогой посмотрев на мужа.
Гарри не вздрогнул. Он опустился на траву рядом с сыном, бережно поднял его на руки и посадил к себе на плечо. Затем повернулся к жене и мягко, успокаивающе улыбнулся.
– Всё в порядке, Аля, – негромко произнес он, перехватывая ладонь жены. – Это просто сила. Она есть, и глупо это отрицать.
– Ты не боишься? – тихо спросила она, заглядывая в его ясные зеленые глаза. – Что они… что прошлое вернется?
– Прошлое мертво, – Гарри посмотрел на ясное, бескрайнее русское небо, по которому медленно плыли белые пушистые облака. – Там, на острове, они учили детей, что магия делает их богами над смертными. А я научу своих сыновей другому. Я научу их, что любая сила — это прежде всего ответственность. Научу держать удар, защищать слабых и любить свою родину.
Он прижал к себе Алёну, целуя ее в макушку. Маленький Виктор на его плече весело дергал отца за короткие темные волосы, Борис на ковре увлеченно грыз резиновую машинку, а Софья сладко спала на руках матери.
Калитка в глубине сада тихо скрипнула. По дорожке, не торопясь, шел капитан Джон Прайс в гражданском твидовом пиджаке, с неизменной сигарой в зубах и тяжелой коробкой шотландского песочного печенья под мышкой. За ним бодро шагал Николай, таща в руках две новенькие детские радиоуправляемые машинки.
– Эй, семья! – зычно крикнул Прайс, поднимая коробку в приветственном жесте. – Принимайте гостей! Мы привезли нормальные британские сладости, пока ваши таможенники окончательно не перекрыли границу с этим нашим сумасшедшим островом!
– Дядя Джон приехал! – рассмеялась Алёна, поднимаясь с пледа.
Гарри легко вскочил на ноги, держа сына на руках.
На его шее тускло блеснул серебряный армейский жетон. Но на нем больше не было выбито чужое, навязанное имя Избранного. Там значилось простое, вечное, выкованное в огне и защищенное сталью: *«Майор Поттер-Воршевский. Группа крови — первая положительная. Своих не бросаем»*.
Солнце поднималось в зенит, заливая теплом огромную, сильную и мирную землю. Землю, которая стала для брошенного мальчика настоящим домом. И этот дом больше никто и никогда не посмеет у него отнять.