← Назад к обзору

на грани

Осколки стеклянной правды

Прошло две недели с того момента, как Кас ворвался в её жизнь, превратив её в бесконечный сеанс разоблачения. Аня чувствовала себя так, словно с неё заживо содрали кожу. Каждый день в университете превратился в пытку: она видела, как староста группы, милая отличница Маша, на самом деле ненавидит всех вокруг за их посредственность; чувствовала, как декан расплывается в комплиментах перед её отцом по телефону, а сам в это время вытирает вспотевшие ладони, мечтая, чтобы их семья исчезла с лица земли.

Касэль всегда был рядом. Он возникал из теней в пустых аудиториях, сидел на краю её стола в кофейне, невидимый для окружающих, и шептал на ухо комментарии, от которых её кровь превращалась в лед. Он питался её раздражением, её гневом и той болезненной честностью, которую она теперь была вынуждена нести как крест.

В этот вечер Аня вернулась домой позже обычного. Дождь превратился в мокрый снег, и она насквозь продрогла. В квартире было темно, но она сразу почувствовала его присутствие. Запах озона и дорогого табака заполнил гостиную.

– Ты сегодня особенно ярко «светишься», Анна, – раздался голос из кресла. Кас вальяжно раскинулся в тени, его глаза мерцали, как два уголька. – Та сцена в столовой... когда ты вылила кофе на ту блондинку, зная, что она спит с парнем своей лучшей подруги. Это было изысканно. Твоя ярость была на вкус как выдержанный коньяк.

Аня не зажгла свет. Она бросила ключи на тумбочку и медленно прошла вглубь комнаты, не снимая пальто.

– Тебе весело, да? – её голос звучал глухо. – Тебе нравится смотреть, как я разрушаю всё вокруг себя, просто потому что не могу больше терпеть это лицемерие.

– Я лишь дал тебе инструмент, – Кас поднялся и в мгновение ока оказался перед ней. Его близость всегда вызывала у неё странную смесь ужаса и притяжения. – Ты сама выбираешь, как им пользоваться. Ты ведь хотела искренности? Получай её в чистом виде. Без примесей.

– Ты не понимаешь, – она подняла на него глаза, в которых стояли слезы. – Искренность — это не только грязь. Это не только измены и зависть. Но из-за тебя я вижу только это. Ты фильтруешь мир так, чтобы мне доставались одни помои.

Касэль усмехнулся, и его рука легла ей на плечо. Пальцы были обжигающе горячими даже сквозь плотную ткань пальто.

– Люди — существа из грязи, Анна. Я просто убираю декорации. Но посмотри на это с другой стороны... Ты теперь выше их всех. Ты знаешь их тайны. Ты — единственная, кто видит мир таким, какой он есть. И я — единственный, кто никогда не солжет тебе. Разве это не то, чего ты искала?

Он склонился ниже, его дыхание коснулось её губ. Аня почувствовала, как внутри всё сжимается. Это было искушение, против которого у неё не было защиты. Его красота была хищной, совершенной и абсолютно мертвой.

– Ты ведь хочешь этого, – прошептал он, и его голос зазвучал прямо в её мозгу, обволакивая сознание. – Ты хочешь забыться. Хочешь, чтобы эта боль утихла. Позволь мне забрать её. Позволь мне забрать всё.

Его губы почти коснулись её, и в этот момент Аня почувствовала нечто новое. Сквозь его «честность», сквозь его маску идеального соблазнителя просочилось его истинное отношение. Это не было любовью. Это не было даже симпатией.

Это был холодный, расчетливый голод. Она была для него не личностью, а редким деликатесом. Красивой батарейкой, которую он собирался выжать досуха, наслаждаясь каждым всплеском её страданий. В его глазах она увидела не себя, а лишь отражение своего собственного разрушения.

– Нет, – выдохнула она, упираясь ладонями в его грудь.

– Что? – Касэль нахмурился, его зрачки сузились. – Анна, не глупи. Тебе плохо, я вижу это. Я могу сделать так, что тебе станет всё равно.

– Тебе плевать на меня, – Аня резко оттолкнула его. Сила её жеста была такова, что инкуб, не ожидавший сопротивления, отступил на шаг. – Ты говоришь о правде, но сам — самая большая ложь в моей жизни. Ты пришел ко мне не потому, что я особенная. А потому, что я была удобной мишенью. Ты просто паразит, Кас. Красивый, пафосный, но паразит.

– Осторожнее в словах, – его голос стал низким, в нем послышался рокот грозы. Тень за его спиной вздыбилась, заполняя всю стену. – Ты заключила сделку.

– К черту сделку! – крикнула она, и её гнев, чистый и искренний, вспыхнул в темноте квартиры. – Ты обещал мне правду, но ты лишил меня надежды. Ты показал мне мир без масок, но забыл сказать, что без этих масок люди просто не могут выжить. И ты... ты самый несчастный из всех. Ты питаешься чужими чувствами, потому что у тебя нет своих. Ты пуст, Касэль. Внутри тебя — просто черная дыра, которая никогда не насытится.

Она сделала шаг к нему, и на этот раз он отшатнулся. В её глазах больше не было страха. В них была жалость — та самая эмоция, которую инкубы ненавидели больше всего.

– Уходи, – чеканя каждое слово, сказала Аня. – Я не хочу больше видеть правду твоими глазами. Я лучше буду обманутой человеком, чем «просветленной» монстром. Убирайся из моего дома. И из моей головы.

– Ты не можешь просто так разорвать контракт, – прошипел он, но в его облике что-то дрогнуло. Его идеальные черты лица на мгновение исказились, словно по стеклу пошла трещина.

– Могу. Потому что ты нарушил главное условие, – Аня подошла вплотную, глядя ему прямо в глаза. – Ты сказал, что будешь моим зеркалом. Но ты не зеркало. Ты — кривое стекло. Ты обманул меня, Кас. Ты обещал искренность, а принес только цинизм. Это не одно и то же.

Она протянула руку и, вместо того чтобы ударить или оттолкнуть, коснулась его груди там, где у людей должно быть сердце.

– Я возвращаю тебе всё то, что ты у меня забрал. Всю ту горечь, которую ты выпил из меня за эти недели. Почувствуй её сам.

В этот момент произошло нечто немыслимое. Аня не знала, откуда в ней взялась эта сила — возможно, это была та самая «жажда правды», о которой он говорил, обернувшаяся против него самого. Эмоциональный поток, который Касэль копил в себе, используя её как источник, вдруг хлынул обратно.

Инкуб вскрикнул. Это не был человеческий крик — это был звук разрываемого пространства.

Он рухнул на колени, обхватив себя руками. Впервые за века своего существования Касэль почувствовал не вкус чужой боли, а саму боль. Она не была «изысканным вином» или «терпким коньяком». Она была раскаленным свинцом, заливаемым в вены. Она была осознанием собственного бесконечного одиночества.

Он почувствовал всё сразу: разочарование Ани, её страх за отца, её отвращение к миру, который он ей показал, и, самое страшное — её презрение к нему.

– Что... что ты сделала? – прохрипел он, прижимая ладонь к груди. Его кожа побледнела, приобретая мертвенно-серый оттенок. – Прекрати... это невыносимо...

– Это искренность, Кас, – тихо сказала Аня, глядя на него сверху вниз. – Та самая, которую ты так любишь. Как тебе вкус? Не очень, правда?

Касэль согнулся пополам. Его тело начало мерцать, теряя плотность. Из его глаз — тех самых янтарных глаз, которые казались ей такими прекрасными — потекли слезы. Настоящие, соленые слезы существа, которое вдруг осознало свою никчемность.

– Я... я не знал, – выдавил он, глядя на свои руки, которые мелко дрожали. – Я думал, это просто... энергия.

– Для тебя это энергия, а для нас — жизнь, – Аня почувствовала, как её собственное сердце освобождается от тяжелого гнета. – Уходи. Теперь ты знаешь, каково это. Надеюсь, тебе хватит этой «правды» надолго.

Касэль поднял на неё взгляд. В нем больше не было превосходства. В нем была растерянность и нечто, похожее на мольбу. Он попытался что-то сказать, потянулся к ней рукой, но его пальцы начали рассыпаться черным пеплом, не долетев до её края пальто.

Секунда — и комната погрузилась в тишину. Запах озона исчез, сменившись привычным ароматом её дома: кофе, старыми книгами и дождем.

Аня постояла несколько минут, глядя на то место, где он только что был. Её ноги подкосились, и она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану. Она была опустошена, но это была чистая пустота, как вымытое после шторма окно.

Она потянулась к телефону и дрожащими пальцами набрала номер.

– Алло... Пап?

– Анечка? – голос отца звучал немного устало, но в нем было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. – Ты чего так поздно? Случилось что-то?

– Нет, пап... – она всхлипнула, вытирая слезы рукавом. – Ничего не случилось. Я просто... я просто хотела сказать, что я тебя очень люблю. И... если тебе когда-нибудь будет страшно или больно, пожалуйста, скажи мне. Я справлюсь. Мы справимся.

На том конце провода повисла тишина. Она почти физически чувствовала, как отец на другом конце города замер, пораженный её внезапной мягкостью.

– Хорошо, родная, – тихо ответил он. – Я обязательно скажу. Спасибо тебе.

Когда она положила трубку, в квартире стало совсем тихо. Аня встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Огни города больше не казались ей фальшивыми декорациями. Они были просто огнями, за которыми жили люди — сложные, напуганные, совершающие ошибки, но живые.

Она знала, что её «дар» видеть ложь никуда не делся. Она всё еще чувствовала фальшь в соседском смехе за стеной. Но теперь это не имело значения. Теперь она знала, что правда без сострадания — это яд. А она больше не собиралась принимать его из чужих рук.

Где-то в ином измерении, в черном провале между мирами, Касэль сидел на холодном камне, прижимая руки к груди. Боль в его сердце не утихала. Она пульсировала, напоминая о девушке с холодным взглядом и горячим сердцем, которая сделала то, чего не удавалось ни одному богу или демону.

Она заставила его чувствовать.

И эта первая в его жизни настоящая боль была самым честным подарком, который он когда-либо получал.