← Назад к обзору

Насильно

Золотая клетка со вкусом стерильности

Субин всегда предпочитал кеды. Старые, немного потертые Converse или новенькие Nike — неважно, лишь бы они давали ощущение почвы под ногами. В его гардеробе не было места для выглаженных стрелок на брюках, если того не требовал университет. Джинсы, объемные худи и мягкие свитеры, в которых можно было спрятаться от мира, — вот его настоящая броня.

В свои двадцать два года он учился на адвоката, зубрил кодексы и законы, мечтая когда-нибудь защищать справедливость. Но ирония заключалась в том, что свою собственную жизнь он отстоять не смог. Четыре года назад, когда ему было всего восемнадцать, его судьбу решили за него. Дяди, Минхек и Джунхек, успешные бизнесмены, которые заменили ему родителей, считали, что брак с семьей Пак — это лучшее, что могло случиться с сиротой.

Так Субин стал мужем Пак Богома.

Богом был воплощением совершенства. В тридцать два года он уже был состоявшимся врачом и лицензированным пилотом. Его семья владела сетью частных клиник, а сам он казался сошедшим с обложки журнала: всегда в идеально отглаженных рубашках, с мягким взглядом и улыбкой, которая могла растопить лед. Но для Субина эта улыбка была лишь напоминанием о дистанции, которую он не мог преодолеть.

Субин сидел на подоконнике в их огромной пустой гостиной, подтянув колени к груди. На нем был растянутый серый свитер, а рядом на полу валялись учебники по гражданскому праву. Входная дверь тихо щелкнула.

– Я дома, Субин-а, – раздался бархатный голос, который всегда заставлял сердце младшего предательски екать.

Богом вошел в комнату, снимая пиджак. Он выглядел уставшим после очередного перелета — он только что вернулся из Европы, где навещал родителей и участвовал в медицинской конференции.

– С возвращением, хён, – тихо ответил Субин, не двигаясь с места.

Богом подошел ближе. От него пахло дорогим парфюмом, небом и чем-то неуловимо «заграничным». Он протянул Субину пакет с логотипом известного парижского бутика.

– Это тебе. Подумал, что этот шарф подойдет к твоему новому пальто. И еще там сладости из той кондитерской, о которой ты упоминал.

Субин принял подарок, стараясь не смотреть в эти добрые, лучистые глаза.

– Спасибо. Тебе не обязательно было это покупать.

– Мне хотелось, – Богом мягко коснулся плеча Субина, но тот едва заметно вздрогнул. – Как учеба? Дяди говорили, что ты делаешь большие успехи.

– Все нормально. Джихек и Хисон помогают мне с конспектами, когда я не успеваю, – Субин спрыгнул с подоконника, чувствуя, как внутри нарастает привычное чувство неловкости.

Рядом с Богомом его уверенность, которую он с таким трудом выстраивал в университете, рассыпалась в прах. Перед ним был Человек с большой буквы, идеал, а он... он просто мальчишка в кедах, который не знает, как вести себя в этом взрослом, дорогом мире.

– Ты снова уезжаешь на следующей неделе? – спросил Субин, разглядывая свои носки.

– Да, в Нью-Йорк. Семейный благотворительный вечер, а потом пара операций в филиале, – Богом вздохнул, его голос звучал искренне сожалеющим. – Прости, что меня так часто нет. Если хочешь, я могу попробовать договориться, чтобы ты поехал со мной?

Субин покачал головой.

– Нет, хён. Мне там не место. Твои друзья, твои коллеги... они все такие же, как ты. О чем мне с ними говорить? О параграфах уголовного кодекса? Или о том, какие кроссовки сейчас в моде?

– Субин, ты напрасно так думаешь, – Богом сделал шаг навстречу, сокращая расстояние. – Ты умный, интересный человек. Моим близким ты бы понравился.

– Им понравился бы твой муж, – горько усмехнулся Субин. – А не я. Мы женаты четыре года, Богом, но мы едва знаем друг друга. Ты привозишь подарки, как будто я твой младший брат или племянник. Но я... я не знаю, кто я для тебя.

В комнате повисла тяжелая тишина. Богом смотрел на него с той самой нежностью, которая сводила Субина с ума. В этом взгляде не было злобы или высокомерия, только бесконечное терпение. И именно это терпение ранило сильнее всего.

– Ты мой муж, Субин-а, – тихо произнес Богом. – И если ты чувствуешь, что мы далеки, то это моя вина. Я стараюсь дать тебе пространство, чтобы ты закончил учебу, чтобы ты повзрослел в своем темпе. Я не хочу давить.

– Иногда давление лучше, чем пустота, – прошептал Субин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ты идеальный. Ты такой добрый, такой правильный. И это заставляет меня чувствовать себя еще более никчемным.

Он развернулся и быстро пошел к лестнице, но Богом перехватил его за запястье. Хватка была мягкой, но надежной.

– Посмотри на меня, – попросил старший.

Субин нехотя поднял голову.

– Я не идеален, – Богом едва заметно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались мимические морщинки. – Я боюсь высоты, хотя летаю на самолетах. Я ненавижу одиночество, поэтому постоянно загружаю себя работой. И я совершенно не знаю, как подступиться к собственному мужу, потому что боюсь напугать его своей привязанностью.

Субин замер. Он никогда не слышал, чтобы Богом признавался в слабостях. Для него Пак Богом всегда был скалой, недосягаемой вершиной.

– Ты... ты боишься меня напугать? – переспросил он, хлопая ресницами.

– Ты такой хрупкий в своем стремлении казаться сильным, – Богом осторожно протянул руку и поправил челку на лбу Субина. – Твои дяди доверили мне тебя, и я поклялся, что буду оберегать тебя. Но, кажется, я так увлекся ролью опекуна, что забыл просто быть рядом.

– Мне не нужен опекун, – голос Субина окреп. – Мне нужен человек, с которым я смогу разделить пиццу на полу, а не только чинно ужинать в ресторанах, когда ты возвращаешься из очередной страны.

Богом негромко рассмеялся, и этот звук был самым теплым, что Субин слышал за последнее время.

– Пицца на полу? Звучит как отличный план на вечер. У меня как раз нет вызовов до завтрашнего утра.

– Ты серьезно? – Субин недоверчиво прищурился. – Ты же ненавидишь крошки на ковре.

– Ради тебя я готов объявить войну крошкам и проиграть ее, – Богом чуть склонил голову набок. – Иди переодевайся в свои самые удобные кеды. Мы пойдем за пиццей сами. Никаких доставок.

Субин почувствовал, как внутри что-то, долгое время бывшее сжатым в тугой узел, начало медленно отпускать. Он привык прятаться в себе, привык считать свой брак формальностью, красивой витриной. Но сейчас, глядя в искренние глаза Богома, он впервые подумал, что, возможно, за этими подарками и командировками скрывалось не равнодушие, а неуклюжая попытка любить.

– Хорошо, – Субин робко улыбнулся, и эта улыбка осветила его лицо. – Но чур я выбираю начинку. И никаких ананасов!

– Согласен на любые условия, адвокат Чхве, – Богом подмигнул ему.

Когда Субин убежал наверх, Богом остался стоять в гостиной, глядя ему вслед. Его сердце билось чуть быстрее обычного. Он знал, что впереди еще долгий путь — четыре года дистанции не исчезнут за один вечер. Ему нужно было доказать этому мальчику в кедах, что его любят не за фамилию или статус, а за то, какой он есть: замкнутый, искренний и бесконечно дорогой.

Через десять минут Субин спустился, натягивая на ходу любимую толстовку.

– Я готов.

– Тогда идем? – Богом открыл перед ним дверь, пропуская вперед.

На улице сгущались сумерки, зажигались городские фонари. Субин шел рядом с Богомом, и впервые за долгое время он не чувствовал себя лишним в этой жизни. Когда их руки случайно соприкоснулись, Богом не отстранился, а уверенно переплел свои пальцы с пальцами Субина.

– У тебя холодные руки, – заметил старший, чуть сжимая ладонь.

– Это от нервов, – честно признался Субин.

– Не бойся меня, Субин-а. Я на твоей стороне. Всегда был.

Они шли по тротуару, и в витринах магазинов отражалась странная, но красивая пара: мужчина в дорогом пальто и юноша в старых кедах, которые наконец-то начали идти в одном ритме.

В тот вечер они действительно ели пиццу прямо на ковре в гостиной. Богом снял свою накрахмаленную рубашку, оставшись в простой майке, и Субин с удивлением обнаружил, что так он выглядит гораздо доступнее и... роднее. Они говорили не о делах и не о бизнесе. Субин рассказывал о своих друзьях, Джихеке и Хисоне, о том, как они провалили зачет по римскому праву, а Богом смеялся и делился историями о своих первых полетах, когда у него от страха дрожали колени.

– Знаешь, – сказал Субин, дожевывая корочку, – я всегда думал, что ты считаешь меня обузой. Ну, подарки эти... как откуп.

Богом замер, отставив стакан с водой. Его лицо стало серьезным.

– Субин, посмотри на меня.

Младший послушно поднял глаза.

– Я никогда не считал тебя обузой. Когда дяди предложили этот брак, я согласился не из-за бизнеса. Я видел тебя один раз до этого, на благотворительном вечере. Ты сидел в углу с книгой и выглядел так, будто тебе ужасно скучно и ты мечтаешь сбежать. Я тогда подумал: «Этот парень настоящий». В моем мире так мало настоящего, Субин.

Субин почувствовал, как щеки обдает жаром.

– Ты... ты заметил меня тогда?

– Я не мог отвести глаз, – признался Богом. – Но когда мы поженились, я понял, как ты напуган. Я решил, что лучше буду «далеким и добрым», чем «близким и пугающим». Я ждал, пока ты сам захочешь впустить меня.

– Я просто не знал, что дверь открыта, – прошептал Субин.

Он придвинулся ближе и, набравшись смелости, положил голову на плечо Богома. Тот замер на мгновение, а затем нежно обнял его, притягивая к себе. Это не было похоже на те вежливые объятия при встречах в аэропорту. Это было тепло, надежно и пахло домом.

– Теперь ты знаешь, – тихо сказал Богом, целуя его в макушку. – И я никуда не уйду, если ты сам меня не попросишь.

Субин закрыл глаза. Впервые за четыре года золотая клетка перестала казаться тюрьмой. Она превратилась в место, где он мог быть собой, где его кеды не были лишними на дорогом паркете, и где человек, которым он восхищался издалека, наконец-то стал его мужем не только на бумаге.

– Не уходи, – попросил Субин, крепче сжимая футболку Богома. – Даже если тебе нужно в Нью-Йорк... просто возвращайся скорее.

– Обещаю, – ответил Богом, и в его голосе звучала та самая нежность, которая теперь предназначалась только одному человеку.

В ту ночь в большом доме в элитном районе Сеула свет горел долго. Двое людей, разделенных годами и социальными ожиданиями, наконец-то начали учить язык друг друга. И этот язык был гораздо проще и глубже, чем любые законы или медицинские термины. Это был язык искренности, который начинается с одной общей пиццы и готовности признать свои страхи.

Субин заснул прямо там, на плече Богома, чувствуя себя в безопасности. А Богом еще долго сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие, понимая, что этот вечер стал самым важным полетом в его жизни. И приземление было идеальным.