Неожиданная любовь
Шепот в Запретной секции
Зима 1943 года не спешила покидать Хогвартс. Снег, плотным саваном укрывший окрестности замка, казался Авелории метафорой их отношений с Томом: ослепительно белый снаружи, но скрывающий под собой непроглядную тьму и замерзшую землю. После рождественских каникул и той памятной встречи с родителями в Косом переулке в школе воцарилась странная атмосфера. Ученики провожали их взглядами, в которых смешивались страх и благоговение. Никто не понимал, как тихая мечтательница из Когтеврана смогла приручить холодного принца Слизерина.
Но Авелория знала правду: она его не приручила. Она просто стала единственным зеркалом, в котором Том Реддл не боялся видеть свое истинное отражение.
Вечер понедельника выдался особенно холодным. Авелория сидела в библиотеке, обложившись фолиантами по высшей трансфигурации, но её мысли были далеко. Она вспоминала вчерашний вечер в их «особой комнате». Том был необычайно молчалив, он долго смотрел на свои руки, словно видел на них невидимые пятна, а потом резко притянул её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. От него пахло пергаментом, холодным ветром и чем-то острым, металлическим.
– Опять витаешь в облаках, Нортвест? – Раздался над ухом ленивый, растягивающий слова голос.
Авелория подняла голову. Перед ней стоял Абраксас Малфой. Его платиновая шевелюра безупречно блестела в свете магических ламп, а на губах играла привычная высокомерная ухмылка.
– Здравствуй, Абраксас, – спокойно ответила она. – Тебе что-то нужно или ты пришел попрактиковаться в красноречии?
Малфой бесцеремонно отодвинул стул и сел напротив. Его серые глаза сузились, изучая девушку с почти клиническим интересом.
– Знаешь, вся гостиная Слизерина делает ставки, – прошептал он, наклонившись ближе. – Долохов уверен, что ты применила какое-то редкое приворотное зелье из семейных архивов Нортвестов. Уж слишком Том... не похож на себя рядом с тобой.
– Том всегда остается самим собой, – Авелория закрыла книгу, не сводя глаз с Малфоя. – Просто вы привыкли видеть только его маску. А теперь, если ты закончил свои наблюдения, мне нужно работать.
– Ты смелая, – Абраксас вдруг посерьезнел. – Или просто безумная. Том — это не тот человек, с которым можно играть в «дом и уют». Он — стихия. Ты ведь видела, как он смотрит на Дамблдора? Там нет любви к учителю, Авелория. Там жажда крови.
– Я знаю его лучше, чем ты думаешь, – отрезала она, чувствуя, как внутри закипает защитная реакция.
Малфой лишь хмыкнул, поднялся и, коротко кивнув, удалился в сторону стеллажей. Но его слова оставили неприятный осадок. Авелория знала, что Том скрывает нечто грандиозное и пугающее. Она чувствовала это в каждом его жесте, в том, как он иногда замирал, прислушиваясь к голосам, которых не слышала она.
В этот момент к её столу подошел школьный сова-почтальон с запиской. На узком клочке пергамента каллиграфическим почерком было выведено: «Запретная секция. Полночь. Не опаздывай». Подписи не было, но она и не требовалась.
Ночной Хогвартс всегда казался Авелории живым существом. Стены дышали, портреты ворчали во сне, а доспехи подозрительно лязгали, когда она проскальзывала мимо. Используя дезиллюминационное заклинание, которому её научил Том, она пробралась в библиотеку. Запретная секция встретила её запахом старой кожи и темной магии, которая, казалось, вибрировала в самом воздухе.
Том стоял в тени высокого стеллажа. Свет его палочки был приглушен до состояния крошечной искры.
– Ты пришла, – констатировал он. В его голосе не было вопроса, только уверенность.
– Ты рискуешь, Том, – шепотом ответила она, подходя ближе. – Если мадам Пинс поймает нас здесь, даже твои значки старосты не помогут.
– Мадам Пинс видит десятый сон, – он усмехнулся, и в полумраке его зубы блеснули белизной. – Идем, я хочу тебе кое-что показать.
Он провел её в самую глубь секции, туда, где книги были прикованы цепями к полкам. Некоторые из них глухо рычали, другие шептали на забытых языках. Том остановился перед пьедесталом, на котором лежал массивный том в переплете из черной чешуи.
– Это «Тайны темнейшего искусства», – его пальцы с почти любовной нежностью коснулись обложки. – Здесь описаны вещи, о которых Слизнорт боится даже думать.
– Том... – Авелория почувствовала холод, ползущий по позвоночнику. – Зачем нам это? Мы ведь договорились, что будем искать способы созидания, а не разрушения.
Он резко повернулся к ней, и его глаза полыхнули тем самым опасным огнем, о котором предупреждал Малфой.
– Созидание невозможно без понимания границ жизни и смерти, Авелория. Ты сама говорила, что я боюсь смерти. И ты права. Но я не собираюсь просто сидеть и ждать её прихода. Я найду способ победить её. Для нас обоих.
Он взял её за руки. Его ладони были горячими, почти обжигающими.
– Представь мир, где нам не нужно будет прятаться. Где твои родители не будут смотреть на меня с подозрением, потому что я буду выше их суждений. Где Дамблдор не сможет диктовать мне, что правильно, а что нет.
– Мир, построенный на страхе? – тихо спросила она, не отнимая рук. – Том, ты не понимаешь. Мои родители боятся не твоей бедности или происхождения. Они чувствуют твою готовность переступить через всё человеческое ради цели.
– А если эта цель — мы? – Он притянул её ближе, почти вплотную. – Если я делаю это, чтобы мы никогда не расставались?
Авелория заглянула в его глаза. В них была такая бездонная пропасть обожания и одержимости, что у неё перехватило дыхание. Она понимала, что Том Реддл любит её так же, как делает всё остальное в жизни — абсолютно, беспощадно и эгоистично. Он не умел любить просто так, он хотел владеть её душой, её будущим, самой её сутью. И, что было самым страшным, она была готова это отдать.
– Я боюсь за тебя, – прошептала она, касаясь его щеки. – Боюсь, что в поисках бессмертия ты потеряешь то, что делает тебя живым сейчас.
– У меня есть ты, – ответил он, и в его голосе прорезалась редкая, почти детская уязвимость. – Ты — мой якорь. Пока ты рядом, я не потеряюсь.
Они стояли среди запретных знаний, два блестящих ума, два сердца, бьющихся в унисон в самом сердце тьмы. В ту ночь Том не открыл книгу. Вместо этого он долго рассказывал ей о своем детстве, о приюте, о том, как он впервые осознал свою силу. Он говорил о боли, которую причинял другим, не понимая, почему они такие слабые. Авелория слушала, и её сердце обливалось кровью. Она видела израненную душу, которая пыталась построить вокруг себя крепость из могущества.
На следующее утро в Большом зале их ждал сюрприз. Альбус Дамблдор, обычно спокойный и сосредоточенный, выглядел обеспокоенным. Он подошел к столу Когтеврана, когда Авелория завтракала в одиночестве — Том был занят делами старост.
– Мисс Нортвест, – мягко произнес профессор, – не уделите ли вы мне несколько минут после уроков? Я хотел бы обсудить ваш прогресс в трансфигурации.
Авелория кивнула, хотя знала, что речь пойдет вовсе не о заклинаниях.
Кабинет Дамблдора был полон странных приборов и запаха лимонных долек. Профессор сидел за своим столом, сложив пальцы «домиком».
– Авелория, – начал он, опуская официальный тон. – Я знаю ваших родителей много лет. Артур — выдающийся человек, и он очень беспокоится о вас.
– Я знаю, профессор, – она сидела прямо, сложив руки на коленях. – Но я уже взрослая и могу сама выбирать, с кем мне общаться.
– Общение — это одно, – Дамблдор внимательно посмотрел на неё поверх очков-половинок. – Но связь с Томом Реддлом — это совсем другое. Том — необычайно одаренный юноша, возможно, самый талантливый ученик, которого я когда-либо видел. Но в нем есть пустота, которую невозможно заполнить человеческим теплом.
– Вы ошибаетесь, – голос Авелории дрогнул, но остался твердым. – Вы видите в нем только угрозу. А я вижу человека, который отчаянно нуждается в понимании. Разве это не то, чему вы нас учите, профессор? Состраданию?
Дамблдор вздохнул, и в этом вздохе было столько печали, что Авелории на мгновение стало стыдно за свою резкость.
– Сострадание — великая сила, дитя мое. Но иногда оно превращается в ослепление. Том не ищет спасения. Он ищет подтверждения своей исключительности. Будьте осторожны. Любовь к такому человеку — это путь через тернии, и в конце этого пути может не оказаться роз.
– Я готова рискнуть, – ответила она, вставая.
– Я знаю, – тихо проговорил Дамблдор ей в спину. – В этом и заключается трагедия факультета Когтевран. Вы слишком много знаете, но иногда отказываетесь верить своим знаниям, предпочитая мечты.
Выйдя из кабинета, Авелория столкнулась с Томом. Он ждал её за углом, прислонившись к стене. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали опасные искры.
– О чем он спрашивал? – спросил Том, перехватывая её за локоть и увлекая в пустой коридор.
– О моих родителях. О тебе, – она попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку. – Он беспокоится, Том.
– Он не беспокоится, он шпионит, – Том сжал её руку чуть сильнее, чем следовало. – Он боится меня. Боится того, кем я стану. И он пытается использовать тебя, чтобы добраться до меня. Не слушай его, Авелория. Никогда не слушай его.
– Том, ты делаешь мне больно, – прошептала она.
Он тут же ослабил хватку, и на его лице отразилось искреннее раскаяние. Он поднес её ладонь к своим губам и поцеловал покрасневшую кожу.
– Прости. Я просто... я не могу потерять тебя. Ты — единственное, что в этой школе реально. Всё остальное — просто декорации.
В конце февраля Хогвартс готовился к первому весеннему выходу в Хогсмид. Это был день, которого Авелория ждала с нетерпением, надеясь на несколько часов нормальной жизни. Но судьба распорядилась иначе.
В «Трех метлах» было шумно и накурено. Они сидели в дальнем углу, Том пил сливочное пиво, почти не притрагиваясь к нему, и наблюдал за остальными студентами. Его взгляд был холодным и аналитическим.
– Посмотри на них, – негромко сказал он. – Малфой хвастается своим богатством, Долохов — своей силой. Они думают, что они элита. Но без меня они — ничто. Просто пешки в игре, правил которой они не знают.
– Ты не должен так о них говорить, – мягко возразила Авелория. – Они твои друзья.
– У меня нет друзей, – Том посмотрел ей прямо в глаза. – У меня есть последователи. И есть ты. Не путай эти понятия.
В этот момент дверь таверны распахнулась, впуская струю холодного воздуха и группу взрослых магов. Среди них Авелория с ужасом узнала своего отца. Артур Нортвест приехал в Хогсмид по делам Министерства, и, судя по его виду, он был крайне утомлен.
Увидев дочь в компании Реддла, он на мгновение замер, а затем направился к их столику. Том медленно встал, сохраняя идеальную осанку.
– Мистер Нортвест, – вежливо произнес он. – Какая приятная неожиданность.
– Для кого как, мистер Реддл, – Артур проигнорировал протянутую руку Тома и посмотрел на дочь. – Авелория, нам нужно поговорить. Наедине.
– Папа, сейчас не лучшее время, – начала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия беды.
– Сейчас самое время, – отрезал Артур. – Я получил письмо от профессора Дамблдора. Он крайне обеспокоен твоим поведением и твоим... увлечением.
Том слегка приподнял бровь, и на его губах появилась змеиная улыбка.
– Профессор Дамблдор, кажется, взял на себя роль не только учителя, но и семейного консультанта. Как это любезно с его стороны.
– Не смейте иронизировать, молодой человек, – голос Артура стал стальным. – Я видел таких, как вы. Гордых, амбициозных, не знающих преград. Вы тянете мою дочь в бездну, и я не позволю этому случиться.
– Вы не можете запретить мне любить его! – воскликнула Авелория, поднимаясь со стула. В таверне стало тихо, все взгляды обратились к их столу.
– Любить? – Артур горько усмехнулся. – Дорогая, ты любишь образ, который он создал для тебя. Посмотри на него внимательно. Разве ты не видишь? За этой красотой нет души. Там только ледяной расчет.
Том сделал шаг вперед, закрывая Авелорию своим плечом. Его голос стал тихим, но в нем слышался рокот надвигающейся бури.
– Мистер Нортвест, я уважаю вас как отца Авелории. Но не испытывайте моё терпение. Она — не ваша собственность. Она выбрала меня, и я не отпущу её. Ни ради вас, ни ради Дамблдора, ни ради всего мира.
Напряжение достигло предела. Казалось, воздух вокруг них наэлектризовался. Авелория видела, как рука отца легла на карман, где лежала палочка, и как пальцы Тома сжались на его собственной палочке, скрытой в рукаве мантии.
– Хватит! – крикнула она, вставая между ними. – Папа, уходи. Пожалуйста. Ты только делаешь хуже.
Артур Нортвест долго смотрел на дочь. В его глазах была такая глубокая боль и разочарование, что Авелории захотелось закричать. Он ничего не сказал, просто развернулся и вышел из таверны, хлопнув дверью.
Авелория опустилась на стул и закрыла лицо руками. Она чувствовала, как по щекам текут слезы. Том сел рядом и обнял её за плечи. Его объятия были крепкими, почти удушающими.
– Всё хорошо, – шептал он ей на ухо. – Теперь они знают. Теперь никто не встанет между нами.
– Он мой отец, Том... – всхлипнула она.
– Теперь я твоя семья, – его голос был холодным и решительным. – Я дам тебе всё, что они не смогли. Ты будешь королевой в том мире, который я построю.
В ту ночь Авелория долго не могла уснуть. Она лежала в своей спальне в башне Когтеврана и смотрела на звезды. Она понимала, что мосты сожжены. Она выбрала тьму, потому что в этой тьме был единственный человек, который заставлял её сердце биться чаще.
А в подземельях Слизерина Том Реддл сидел у камина, вертя в руках старинное кольцо с черным камнем, которое он недавно добыл. Он смотрел в огонь и видел там будущее — величественное, кровавое и прекрасное. И в этом будущем Авелория всегда была рядом с ним. Не как рабыня, не как последовательница, а как единственное существо, которое он когда-либо считал равным себе.
Он знал, что впереди еще много боли. Он знал, что Дамблдор не отступит. Но Том также знал, что любовь Авелории — это самый мощный щит, который когда-либо у него был. И он собирался использовать этот щит до самого конца.
За окном выл ветер, предвещая последнюю зимнюю метель, но в Хогвартсе, за древними стенами, история двух сердец продолжала писаться — чернилами, которые невозможно смыть, и магией, которую невозможно разрушить. Это была история о свете, который решил остаться в тени, и о тени, которая впервые в жизни захотела сохранить свет.