Невольная игрушка
Цена искупления
Тьма в каюте не была просто отсутствием света. Она казалась осязаемой, тяжелой, как толща воды, давящая на грудную клетку. Джим стоял посреди комнаты, чувствуя, как холодный воздух касается его обнаженной кожи. Последний слой одежды — тонкая рубашка — скользнул с плеч, обнажая хрупкие юношеские лопатки и подрагивающую от сдерживаемого рыдания спину.
Губернатор Бейд, или та сущность, что носила его лицо, не спешил. Он медленно обошел Джима кругом, словно хищник, изучающий добычу перед тем, как нанести решающий удар. Скрип его начищенных сапог по паркету отдавался в ушах Джима ударами погребального колокола.
– Посмотри на меня, – приказал голос, в котором рокотали мертвые моря.
Джим медленно поднял голову. Его лицо было бледным, как мел, а глаза казались огромными на фоне осунувшихся щек. В них не осталось надежды, только ледяная решимость принести себя в жертву ради тех, кто был ему дорог.
– Вы обещали, – прошептал он, его голос едва не сорвался. – Ливси, Смоллетт... они будут жить?
Бейд остановился прямо перед ним. Его рука, затянутая в тонкую лайковую перчатку, приподняла подбородок мальчика. Пальцы были неестественно холодными, даже через ткань.
– Они будут жить так долго, как долго ты будешь принадлежать мне, – губернатор склонился ниже, и Джим почувствовал запах тлена, смешанный с ароматом дорогого бренди. – Каждое твоё движение, каждый вздох теперь принадлежат не тебе, а мне. Ты — моя плата за их никчемные жизни.
Джим зажмурился, когда перчатка скользнула вниз, по шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Сердце мальчика билось так часто, что, казалось, вот-вот разорвется. Он чувствовал себя насекомым, пришпиленным к доске энтомолога.
– Не бойся, Джимми, – Бейд усмехнулся, и этот звук был полон ядовитой нежности. – Смерть — это конец, а я предлагаю тебе вечность под моим крылом. Но сначала я должен выжечь из тебя этот дух непокорности.
Губернатор резко сорвал перчатку, обнажив руку. Кожа на ней была серой, с проступающими темными венами, которые пульсировали в такт какому-то иному, нечеловеческому ритму. Когда эта рука легла на грудь Джима, мальчик вскрикнул — холод был таким острым, что обжигал не хуже раскаленного железа.
– Пожалуйста... – выдохнул Джим, пытаясь отстраниться, но спина уперлась в край тяжелого дубового стола.
– «Пожалуйста» здесь не поможет, – Бейд придвинулся вплотную, лишая мальчика пространства для маневра. – Ты сам открыл эту дверь.
Джим почувствовал, как чужие руки, лишенные тепла, начали исследовать его тело с пугающей методичностью. Это не было актом страсти в человеческом понимании; это было присвоение собственности, клеймение раба. Каждое прикосновение вызывало у Джима приступ тошноты и неконтролируемую дрожь. Он пытался думать о чем-то другом: о море, о парусах «Испаньолы», о книгах по медицине, которые он так любил изучать в тишине бристольской таверны. Но реальность врывалась в его сознание болью и унижением.
Бейд грубо толкнул его на стол, заваленный картами и навигационными приборами. Металлический циркуль больно впился в бедро, но Джим даже не вскрикнул — он лишь закусил губу до крови.
– Ты такой чистый, – пробормотал Флинт внутри губернатора, глядя на Джима сверху вниз. – В тебе столько жизни, мальчик. Я чувствую, как она течет в твоих жилах. Я хочу ее всю.
Когда Бейд начал избавляться от собственной одежды, Джим отвернулся, глядя в темное окно. Там, внизу, в трюме, его друзья, возможно, еще надеялись на чудо. Они не знали, какой ценой покупается их завтрашний день. Доктор Ливси, всегда такой рассудительный и добрый, пришел бы в ужас, узнай он, на что пошел его ученик.
– Смотри на меня! – Внезапная вспышка ярости в голосе губернатора заставила Джима подчиниться.
Чудовище внутри Бейда требовало признания своей власти. Он схватил Джима за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза, которые в полумраке светились призрачным желтоватым светом.
– Ты ведь хотел стать врачом, – прошипел он, прижимаясь своим ледяным телом к горячей коже юноши. – Изучай же анатомию боли и подчинения. Это единственная наука, которая правит этим миром.
То, что последовало дальше, превратилось для Джима в бесконечный кошмар, сотканный из боли и холода. Когда Бейд вошел в него, Джим не выдержал и закричал, но звук был мгновенно заглушен тяжелой ладонью, накрывшей его рот.
– Тише, маленький герой, – шептал Бейд, двигаясь с пугающей, механической силой. – Твои крики могут услышать стражники. Ты ведь не хочешь, чтобы они подумали, будто ты не справляешься со своей частью сделки?
Слезы бежали по щекам Джима, смешиваясь с потом. Его тело, еще не знавшее близости, протестовало против этого насилия, против этого вторжения мертвой материи в живую плоть. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается — не кости, но та самая искра, о которой говорил губернатор.
Бейд не проявлял милосердия. Каждое его движение было направлено на то, чтобы сломить волю Джима, чтобы заставить его почувствовать себя окончательно побежденным. Древний дух, обитавший в теле, питался страданиями мальчика, впитывая его молодость и жизненную силу, словно вампир.
– Ты... чудовище... – с трудом выдохнул Джим, когда рука Бейда на мгновение ослабила хватку.
– Я — твоя судьба, – ответил тот, усиливая напор. – Ты думал, что приключения — это поиск золота и сражения на шпагах? Нет, Джимми. Приключения — это грязь, кровь и продажа души за право дышать еще один день.
В какой-то момент боль стала настолько невыносимой, что сознание Джима начало уплывать. Он видел перед собой не темную каюту, а бескрайний океан, в котором тонул его корабль. Золотые монеты Флинта дождем сыпались в бездну, и он падал вслед за ними, не в силах ухватиться за ускользающую реальность.
Когда все закончилось, Бейд отстранился так же внезапно, как и начал. Он стоял над Джимом, поправляя свою одежду с тем же невозмутимым видом, с каким вел государственные дела. Его лицо снова стало маской благородного губернатора, и только безумный блеск в глубине зрачков выдавал истинную природу существа.
Джим лежал на столе, свернувшись калачиком. Его тело била крупная дрожь, а дыхание было прерывистым и хриплым. Он чувствовал себя грязным, использованным и бесконечно старым.
– Вставай, – холодно бросил Бейд. – У тебя есть пять минут, чтобы привести себя в порядок. Твои друзья будут переведены в более сносную камеру, как я и обещал. Но помни: если ты хоть словом, хоть жестом выдашь нашу тайну...
– Я помню, – Джим с трудом поднялся, цепляясь за край стола. Его ноги подкашивались. – Я буду молчать.
Он начал медленно одеваться, каждое движение причиняло острую боль. Рубашка прилипала к ссадинам на спине, но он не обращал на это внимания. Внутри него, там, где раньше жили мечты о море и лечении людей, теперь зияла пустота.
Бейд подошел к нему и, к ужасу Джима, нежно погладил его по щеке.
– Ты хорошо справился, Джимми. У нас впереди долгий путь. Я сделаю из тебя того, кем ты и не мечтал стать. Ты будешь моей правой рукой, моим наследником. Ты будешь править этим миром вместе со мной, когда я закончу свою работу.
Джим не ответил. Он смотрел в пол, понимая, что его прежняя жизнь закончилась здесь, в этой проклятой каюте. Он спас друзей, но цена, которую он заплатил, была выше самой смерти.
– Иди, – Бейд указал на дверь. – Гвардеец отведет тебя в твою новую каюту. Отдыхай. Завтра начинается твоя новая жизнь.
Джим вышел из каюты, не оглядываясь. Шагая по темному коридору, он чувствовал на себе взгляды матросов, но ему было все равно. Он знал, что теперь он — часть той тьмы, которая когда-то пугала его в рассказах Билли Бонса.
Он вошел в отведенную ему комнату и без сил опустился на пол у двери. Слезы, которые он сдерживал перед губернатором, наконец хлынули из глаз. Джим Хокинс, юноша, мечтавший о звездах и спасении жизней, умер в ту ночь. На его месте осталась лишь оболочка, связанная клятвой с мертвецом.
А за окном бушевало море, то самое море, которое когда-то манило его своей свободой, а теперь стало его тюрьмой. Вдалеке блеснула молния, на мгновение осветив силуэт флагмана, несущего на своем борту новую, еще более страшную легенду, чем сам Капитан Флинт.