Ночь любви
Предел риска
Воздух в кабинете литературы казался наэлектризованным. Последний урок закончился пять минут назад, и гул уходящих учеников в коридоре постепенно стихал, сменяясь шуршанием подошв и хлопаньем дверей шкафчиков. Хина стояла у окна, прижимая к груди стопку тетрадей. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака, подчеркивал тонкий профиль её лица и золотистые искорки в каштановых волосах.
Нацуо не ушел. Он сидел за своей партой, делая вид, что перекладывает учебники, но его взгляд был прикован к ней — к её плечам, к тому, как она нервно покусывала нижнюю губу. Когда последний одноклассник скрылся за дверью, Нацуо поднялся. Его движения были резкими, продиктованными внезапным порывом, который он не мог и не хотел подавлять.
Он подошел к двери и, не сводя глаз с Хины, повернул защелку. Щелчок замка в наступившей тишине прозвучал как взрыв.
Хина вздрогнула и обернулась, её изумрудно-зеленые глаза расширились от удивления и мгновенно вспыхнувшего беспокойства.
– Нацуо? Что ты делаешь? – голос её дрогнул, она невольно отступила на шаг, упершись спиной в подоконник. – Открой сейчас же. Кто-нибудь может зайти... Дежурные или другие учителя...
– Никто не зайдет, Хина, – он сократил расстояние между ними в два широких шага. – Все ушли на собрание клуба или домой. У нас есть время.
– Время для чего? – она попыталась придать голосу строгость, но Нацуо видел, как судорожно сжались её пальцы на корешках тетрадей. – Мы договорились быть осторожными. В школе мы — учитель и ученик. Ты сам это понимал утром!
– Утром я был в бреду от страха, – Нацуо положил ладони на подоконник по обе стороны от неё, заключая её в кольцо своего тела. От него пахло свежей бумагой и едва уловимым мужским парфюмом, а от неё — тем самым цветочным ароматом, который сводил его с ума всю прошлую ночь. – Но сейчас, глядя на то, как ты стоишь у доски... как ты поправляешь волосы... я чуть не сошел с ума. Я хочу тебя. Здесь и сейчас.
Хина часто задышала, её грудь под тонкой блузкой вздымалась неровно. Она покачала головой, пытаясь отстраниться, но отступать было некуда.
– Это безумие, Нацуо, – прошептала она, и в её глазах отразилась внутренняя борьба. – Если нас поймают... это конец. Не только для меня, для твоего будущего тоже. Пожалуйста, будь благоразумен. Давай дождемся вечера, когда вернемся домой...
– До вечера вечность, – он подался вперед, почти касаясь своим носом её носа. – Ты сама говорила, что любовь — это не хаос. Так почему ты так боишься этого момента? Неужели тебе не хочется почувствовать меня прямо здесь, где мы вынуждены притворяться чужими?
– Хочется... – сорвалось с её губ прежде, чем она успела себя остановить. Хина зажмурилась, закусив губу. – Но это неправильно. Это школьный кабинет, Нацуо! Здесь парты, доска... это святое место для учителя.
– Тогда сделай его святым для нас, – он коснулся губами её шеи, чуть выше воротника блузки. Хина издала тихий всхлип, и тетради в её руках опасно накренились. – Хина, я чувствую, как ты дрожишь. Ты хочешь этого так же сильно, как и я. Перестань быть «сенсеем» хотя бы на несколько минут.
– Нацуо, нет... – она попыталась оттолкнуть его в грудь, но её ладони остались лежать на его плечах, пальцы непроизвольно сжали ткань школьной формы. – Кто-то может постучать. Фумия или... или директор. Мы не можем так рисковать.
– Мы уже рискнули всем, когда переспали в ту ночь, – он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза, его оливковый взгляд был темным от желания. – Грань уже перейдена. Один раз или сто — для мира мы уже преступники. Так давай возьмем от этого риска всё.
Хина смотрела на него, и Нацуо видел, как её сопротивление тает под напором его юношеской страсти и собственной жажды близости. Она всегда была слаба перед его искренностью, перед тем, как он смотрел на неё — не как на старшую сестру или наставницу, а как на единственную женщину в мире.
– Ты невыносим, – выдохнула она, и её руки скользнули вверх, переплетаясь на его затылке. Тетради с глухим шумом посыпались на пол, разлетаясь по линолеуму, но ни один из них не обратил на это внимания. – Если нас исключат, я никогда себе этого не прощу.
– Не исключат, – он прильнул к её губам, прерывая её возражения жарким, требовательным поцелуем.
Этот поцелуй отличался от тех, что были дома. В нем был привкус опасности, адреналина и запрета. Хина ответила с неожиданной яростью, притягивая его к себе так близко, словно пыталась слиться с ним воедино. Она больше не была учительницей литературы — она была женщиной, которая истосковалась по теплу и