← Назад к обзору

Ночь признаний

Шепот кожи и скрип старой пружины

Воздух в номере мотеля был тяжелым, пропитанным запахом дешевого чистящего средства и надвигающейся грозы. Но для Сэма всё это перестало существовать в ту секунду, когда губы Дина коснулись его собственных. Поцелуй был не таким, как Сэм представлял в своих робких мечтах. В нем не было нежности из книжных романов; это был вкус отчаяния, многолетнего запрета и яростной, почти первобытной защиты.

Дин целовал его так, словно пытался выпить саму душу Сэма, забрать себе все его страхи перед полицией, перед отцом, перед школьными задирами. Сэм, нескладный, длиннорукий, чувствовал себя совершенно беззащитным в этом кольце крепких рук, но впервые в жизни эта беззащитность не пугала его.

– Дин... – Сэм попытался что-то сказать, когда старший брат оторвался от его губ, чтобы оставить влажный след на челюсти.

– Тише, Сэмми, – прохрипел Дин прямо ему в ухо. – Просто доверься мне. Я всё сделаю сам.

Дин отстранился лишь на мгновение, чтобы одним резким движением сбросить полотенце с бедер брата. Сэм инстинктивно попытался прикрыться руками — старая привычка ботаника, привыкшего прятать свое тело под мешковатыми толстовками. Но Дин перехватил его запястья, сжимая их крепко, но не больно.

– Не смей, – голос Дина был низким, вибрирующим от желания. – Ты хоть представляешь, как ты выглядишь? Ты не тот тощий ребенок, которым себя считаешь. Ты... ты идеальный.

Дин медленно провел ладонями по плечам Сэма, спускаясь ниже, к грудной клетке, где сердце младшего колотилось как пойманная птица. Сэм затаил дыхание. Он смотрел на брата, на его мокрые волосы, на то, как расширились его зрачки, превращая зеленые глаза в два бездонных колодца.

– Я так долго этого хотел, – прошептал Сэм, его голос сорвался на заикание. – Я ду-думал, что я с-сломался. Что со мной ч-что-то не так.

– С тобой всё так, Сэмми, – Дин подтолкнул его к кровати, заставляя сесть на край. – Это с миром что-то не так, если он заставляет тебя так думать.

Дин опустился на колени между его ног. Это была поза почти религиозного поклонения, и у Сэма закружилась голова. Его «крутой» брат, гроза школы, человек, который не склонял голову ни перед кем, сейчас был здесь, у его ног. Дин положил руки на бедра Сэма, и его горячая кожа обожгла прохладную после душа плоть младшего.

– Ты дрожишь, – заметил Дин, глядя снизу вверх.

– М-мне страшно, – честно признался Сэм, вцепляясь пальцами в простыни. – А вдруг... вдруг ты передумаешь? Вдруг завтра ты посмотришь на меня и возненавидишь?

Дин замер. Он поднялся, нависая над Сэмом, и обхватил его лицо ладонями. Его взгляд стал серьезным, почти пугающим в своей искренности.

– Послушай меня внимательно, Сэм Винчестер. Я вытащил тебя из камеры, я подставил свою шею перед отцом, я признался тебе в том, в чем боялся признаться самому себе годами. Обратного пути нет. Я не передумаю. Никогда.

С этими словами он снова припал к губам Сэма, на этот раз мягче, вовлекая его в медленный, тягучий танец языков. Сэм почувствовал, как напряжение в его теле начинает сменяться чем-то другим — вязким, горячим удовольствием, которое разливалось по венам.

Дин повалил его на спину, накрывая своим телом. Тяжесть брата была самой правильной вещью, которую Сэм когда-либо чувствовал. Мешковатая одежда, которую он так любил, осталась где-то на полу, и теперь не было никаких преград. Сэм ощущал каждый дюйм кожи Дина, каждую мышцу.

– Дин, пожалуйста... – выдохнул Сэм, когда рука брата нашла его возбуждение.

– Что «пожалуйста», Сэмми? – Дин прикусил мочку его уха, вызывая у младшего громкий всхлип. – Скажи мне.

– Я х-хочу... всего. Я хочу быть твоим.

Дин не заставил себя ждать. Его движения были уверенными, но удивительно осторожными. Он действовал так, словно Сэм был сделан из тончайшего фарфора, хотя оба они знали, что Винчестеры сделаны из стали. Дин покрывал поцелуями каждый сантиметр его тела: живот, внутреннюю сторону бедер, ключицы. Сэм выгибался под ним, теряя связь с реальностью. Все те книги, которые он читал, все те знания, которыми он гордился в школе, сейчас не стоили и цента. Единственной важной наукой была химия их тел.

Когда Дин начал входить в него, Сэм зажмурился, впиваясь ногтями в плечи брата. Это было остро, непривычно и слишком... много.

– Сэм, дыши, – шептал Дин, целуя его в висок, в уголок глаза, слизывая соленую слезинку. – Дыши вместе со мной. Смотри на меня.

Сэм заставил себя открыть глаза. Лицо Дина было совсем рядом, искаженное от удовольствия и концентрации. В этом взгляде не было хулигана или школьного красавчика. Там был только Дин. Его Дин.

– Я люблю тебя, – прошептал Сэм, когда боль начала отступать, сменяясь нарастающей волной жара.

– Я знаю, малыш. Я тоже. Больше жизни.

Дин начал двигаться — сначала медленно, давая Сэму привыкнуть, а затем всё быстрее и увереннее. Скрип кровати вторил их сбивчивому дыханию. Сэм чувствовал, как внутри него разгорается пожар. Он обхватил ногами талию Дина, притягивая его еще ближе, желая раствориться в нем, исчезнуть, чтобы больше не было двух братьев Винчестеров, а было одно целое.

Мир вокруг перестал существовать. Не было участка, не было подброшенных наркотиков, не было страха перед будущим. Был только ритм, жар и голос Дина, повторяющий его имя как заклинание. Когда кульминация накрыла их, Сэм вскрикнул, пряча лицо в изгибе шеи брата, а Дин глухо застонал, содрогаясь всем телом.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Лишь шум дождя за окном и тяжелое дыхание нарушали покой номера. Дин не спешил отодвигаться. Он лежал на Сэме, прижимая его к матрасу своей тяжестью, и это было лучшее одеяло в мире.

– Ты как? – наконец спросил Дин, приподнимаясь на локтях и убирая влажную челку с лоба Сэма.

– Я... – Сэм сглотнул, чувствуя приятную слабость в мышцах. – Я в порядке. Даже лучше, чем в порядке.

Дин усмехнулся той самой своей фирменной ухмылкой, но теперь она была предназначена только для Сэма.

– Кто бы мог подумать, что мой брат-ботаник такой... горячий.

Сэм покраснел до корней волос.

– П-прекрати.

– И не подумаю, – Дин осторожно перекатился на бок, увлекая Сэма за собой и прижимая его спиной к своей груди. – Теперь я буду говорить тебе это каждый день. Чтобы ты даже не думал прятаться в эти свои дурацкие худи.

Сэм прикрыл глаза, чувствуя, как тепло брата убаюкивает его. Страх потихоньку возвращался — они всё еще были в бегах, отец наверняка уже заметил их отсутствие, а полиция могла быть на хвосте. Но, прижавшись к Дину, Сэм впервые почувствовал, что они справятся.

– Дин? – тихо позвал он.

– М-м?

– Что мы будем делать завтра?

Дин крепче обнял его, переплетая их пальцы.

– Завтра мы уедем отсюда. Далеко. Папа найдет нас, конечно, рано или поздно. Но к тому времени мы уже придумаем, что ему сказать. Или не скажем ничего.

– Он нас убьет, – констатировал Сэм без тени страха.

– Пусть попробует, – отрезал Дин. – Я тебя никому не отдам. Даже ему. Ты мой, Сэмми. Понял?

– Понял, – прошептал Сэм, засыпая.

Он знал, что их жизнь никогда не будет прежней. Школа, учебники, репутация — всё это осталось в другой жизни, там, где Сэм Винчестер был просто тенью своего брата. Здесь, в тусклом свете мотельной лампы, он наконец-то обрел себя. И ценой этого обретения была их общая тайна, их общий грех, который стал для них обоих единственным спасением.

Дин еще долго смотрел на спящего брата, прислушиваясь к его ровному дыханию. Он знал, что впереди их ждет ад. Но глядя на умиротворенное лицо Сэма, Дин понимал: он готов пройти через любой ад, лишь бы этот мальчик продолжал дышать ему в плечо. Он вытащил его из камеры, вытащит и из любой другой беды. Потому что Дин Винчестер всегда держит свои обещания. А Сэм был самым важным обещанием в его жизни.