← Назад к обзору

Ночь в

Алтарь из плоти и стали

Воздух в комнате стал тяжелым, пропитанным запахом пота, дорогого вина и темного, липкого вожделения. Кэйл смотрел сверху вниз на белую макушку Барроу, и в его груди шевелилось нечто, похожее на триумф. Это не было любовью — Кэйл сомневался, что вообще способен на это чувство после аварии, превратившей его жизнь в статичный кадр. Это была чистая, незамутненная власть.

Барроу, этот самопровозглашенный «Белый Радикал», который мог бы иметь весь мир у своих ног, сейчас буквально задыхался, пытаясь угодить калеке. Его пальцы, длинные и нервные, судорожно впивались в обивку инвалидного кресла, оставляя глубокие борозды на дорогой коже. Он дрожал всем телом, и эта дрожь передавалась креслу, заставляя Кэйла чувствовать вибрацию всем позвоночником.

– Достаточно, – холодно бросил Кэйл, когда тишина стала слишком навязчивой.

Барроу немедленно отстранился, но не поднялся с колен. На его губах играла безумная, почти блаженная улыбка, а в глазах, подернутых дымкой экстаза, читалось разочарование от того, что приказ был отдан так скоро. Он слизнул каплю с нижней губы, не сводя взгляда с лица Кэйла, жадно ловя каждую микроэмоцию на этом фарфоровом, застывшем лице.

– Тебе не понравилось? – голос Барроу был надтреснутым и хриплым. – Я могу лучше. Я изучал тебя... я знаю, что тебе нравится, когда тебя боятся. Я могу изобразить страх, если хочешь. Или я могу стать еще более жалким.

– Ты и так предел жалости, Барроу, – Кэйл откинул голову на подголовник, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. – Твоя одержимость утомляет. Ты три года преследовал меня, прятался в тенях, а теперь пришел и требуешь, чтобы я распоряжался твоей шкурой?

– Я не требую, – Барроу пополз вперед, обхватывая руками колени Кэйла. Он прижался щекой к неподвижной ноге, обтянутой дорогой тканью брюк. – Я умоляю. Кэйл, ты не понимаешь... когда ты был «золотым мальчиком» Хенитьюзов, ты был прекрасен. Но сейчас, когда ты сломан, когда ты сидишь в этом троне из стали и смотришь на мир так, будто хочешь сжечь его дотла... ты стал совершенством.

Кэйл почувствовал, как внутри закипает привычное раздражение. Он не любил, когда ему напоминали о его беспомощности, даже если это делалось в форме извращенного комплимента. Он протянул руку и схватил Барроу за волосы, резко дернув назад. Голова безумца запрокинулась, открывая беззащитное горло.

– Ты думаешь, что мое состояние — это декорация для твоих эротических фантазий? – прошипел Кэйл, наклоняясь к самому его уху. – Я не могу ходить, Барроу. Я не чувствую ничего ниже пояса. Мое тело — это тюрьма. И ты хочешь заперться в ней вместе со мной?

– Я хочу быть твоими цепями, – выдохнул Барроу, и его рука, дерзкая и уверенная, легла на бедро Кэйла, сминая ткань. – Я хочу, чтобы ты использовал меня вместо своих ног. Хочешь, я отнесу тебя в ванную? Хочешь, я буду кормить тебя с рук? Я сделаю всё, чтобы ты никогда не вспоминал о том, что что-то потерял. Потому что у тебя есть я.

Кэйл смотрел в эти горящие глаза и видел в них отражение собственного безумия. Он знал, что Барроу опасен. Тот факт, что этот парень ушел из дома, означал, что он окончательно сорвался с цепей. Семья Барроу была не менее влиятельной, чем Хенитьюзы, и их поиски скоро начнутся. Но прямо сейчас, в этой квартире, залитой приглушенным светом, существовали только они двое.

– Ты сказал, что готов на всё, – Кэйл отпустил его волосы и указал на журнальный столик, где стояла недопитая бутылка вина. – Принеси нож. Тот, что в верхнем ящике на кухне. С черной рукоятью.

Барроу замер на секунду, его зрачки расширились еще сильнее. Он не спросил «зачем». Он не колебался. Он вскочил, наплевав на свою наготу, и почти бегом бросился на кухню. Кэйл слышал звон столовых приборов, а затем быстрые шаги.

Барроу вернулся через десять секунд, держа нож за лезвие и протягивая его Кэйлу рукоятью вперед. Его грудь тяжело вздымалась, а на лице застыло выражение фанатичного ожидания.

– Ты хочешь пустить мне кровь? – прошептал он, снова опускаясь на колени. – Да... пожалуйста. Пусть твоя метка останется на мне навсегда.

Кэйл взял нож. Холод стали приятно охладил ладонь. Он не был убийцей, но он был садистом, которому нужно было выплеснуть накопившуюся за полгода ярость на что-то живое, что-то, что не будет смотреть на него с сочувствием.

– Свернись у моих ног, – скомандовал Кэйл, указывая ножом на пространство перед креслом. – Как собака. И не смей издавать ни звука, пока я не позволю.

Барроу подчинился мгновенно. Он лег на бок, подтянув колени к груди, подставляя свою бледную спину под взгляд Кэйла. Его кожа была почти прозрачной, и под ней отчетливо проступали позвонки. Кэйл медленно провел кончиком ножа по линии позвоночника Барроу, едва касаясь поверхности.

– Ты ведь понимаешь, что я могу сделать с тобой что угодно? – тихо произнес Кэйл, наблюдая, как на коже Барроу выступают мурашки. – Я могу вызвать полицию и сказать, что ты ворвался ко мне. Я могу вонзить этот нож тебе в печень и сказать, что это была самооборона. Никто не поверит тебе, Барроу. Ты — официально признанный псих с историей сталкинга.

– Это было бы... идеальным концом, – пробормотал Барроу в ковер, его голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. – Погибнуть от твоей руки... Кэйл, ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это в своих снах. Твое лицо — последнее, что я увижу.

Кэйл нажал сильнее. Тонкая красная линия проступила на лопатке Барроу. Капля крови лениво скатилась вниз. Барроу вздрогнул, его пальцы впились в ворс ковра, но он не издал ни звука, как и было приказано.

– Ты мазохист, – Кэйл убрал нож и внезапно рассмеялся. Это был сухой, безрадостный смех. – Тебе нравится боль, потому что она заставляет тебя чувствовать себя живым. Мы с тобой в этом похожи, Барроу. Только я чувствую себя живым, когда причиняю её.

Он отбросил нож на диван. Ему стало скучно. Физическая боль была слишком простой. Ему хотелось чего-то более изощренного.

– Встань, – приказал Кэйл.

Барроу поднялся, его спина была украшена одинокой кровавой дорожкой. Он выглядел так, будто только что получил высшую награду.

– Иди в спальню и приготовь постель, – Кэйл развернул кресло. – И выкинь это чертово молоко из раковины, от него воняет на всю квартиру. Если я увижу хоть каплю белой жидкости, не связанной с твоим унижением, я вышвырну тебя в окно.

– Слушаюсь, Кэйл, – Барроу поклонился, и в этом жесте было столько притворной покорности, что Кэйла передернуло.

Кэйл медленно поехал следом за ним. Он ненавидел этот процесс — перебираться из кресла в кровать, чувствуя себя мешком с костями. Но сегодня у него были «ноги».

Когда он въехал в спальню, Барроу уже стоял у кровати, откинув покрывало. Он смотрел на Кэйла с немым вопросом, ожидая дальнейших указаний.

– Помоги мне, – коротко бросил Кэйл.

Барроу подошел к нему. Он действовал удивительно осторожно, почти нежно. Он подхватил Кэйла под мышки и за колени, легко поднимая его из кресла. На мгновение их лица оказались совсем рядом. Кэйл почувствовал запах Барроу — смесь дождя, дешевых сигарет и чего-то острого, металлического.

– Ты такой легкий, – прошептал Барроу, укладывая его на простыни. – Ты совсем ничего не ешь. Я буду готовить для тебя. Я буду следить, чтобы ты не исчез.

– Если ты попытаешься меня откармливать, я заставлю тебя сожрать всё приготовленное через силу, – Кэйл устроился на подушках, глядя на Барроу сверху вниз, несмотря на то, что лежал.

Барроу залез на кровать, устраиваясь у ног Кэйла, словно преданный пес. Его руки снова потянулись к ногам Хенитьюза, поглаживая их через ткань.

– Ты хочешь, чтобы я продолжил то, что начал в гостиной? – спросил Барроу, его глаза лихорадочно блестели. – Я сделаю всё. Я буду твоей шлюхой, твоим рабом, твоим подстилкой. Только скажи.

Кэйл расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. Его пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от предвкушения. Одиночество действительно сводило его с ума. Полгода он ни с кем не разговаривал дольше пяти минут. Полгода он не чувствовал чужого тепла.

– Ты сказал, что хочешь, чтобы я трахнул тебя так, чтобы ты не мог встать, – Кэйл подался вперед, хватая Барроу за горло и притягивая к себе. – Но ты забыл одну деталь. Я не могу двигаться так, как раньше. Так что тебе придется потрудиться за двоих. Ты будешь делать всё сам, под моим руководством. И если ты схалтуришь хоть на секунду...

– Я не подведу, – Барроу прильнул к его губам, но Кэйл резко отвернул голову, не позволяя поцелуя.

– Я не давал разрешения целовать меня, – холодно произнес Кэйл. – Ты — инструмент. Ты — вещь. Вещи не целуют своих хозяев.

Барроу замер, а затем его лицо исказилось в гримасе неописуемого восторга.

– Да... вещь. Твоя вещь. Прости меня, Кэйл. Я просто... я так долго ждал этого.

Он спустился ниже, его руки начали лихорадочно раздевать Кэйла. Каждый жест Барроу был пропитан обожанием, граничащим с безумием. Он целовал колени Кэйла, его бедра, его живот, оставляя влажные следы на бледной коже. Кэйл смотрел на это с отстраненным интересом, словно наблюдал за каким-то странным ритуалом.

– Ты жалок, Барроу, – повторил Кэйл, запуская руку в волосы парня и заставляя его ускориться. – Но ты — именно то, что мне сейчас нужно.

Комната погрузилась в звуки прерывистого дыхания и хриплых приказов. Кэйл отдавал команды холодным, безжалостным тоном, заставляя Барроу извиваться и стонать от смеси боли и наслаждения. Барроу выполнял всё с пугающей точностью, его тело казалось пластилином в руках Кэйла. Он не просто хотел секса — он хотел раствориться в Кэйле, стать его частью, заполнить собой ту пустоту, которую оставила авария.

Для Кэйла же это было актом восстановления контроля. Каждый раз, когда Барроу вскрикивал под его рукой или послушно выполнял очередное унизительное требование, Кэйл чувствовал, что он всё еще имеет власть над этим миром. Пусть его мир сузился до размеров одной комнаты, в этой комнате он был абсолютным монархом.

– Смотри на меня, – скомандовал Кэйл, когда всё подошло к кульминации.

Барроу поднял голову. Его лицо было мокрым от слез и пота, волосы спутались, а на шее уже начали проступать багровые пятна от пальцев Кэйла. В этом взгляде не было ни капли человеческого достоинства — только первобытная, животная преданность.

– Ты мой, – произнес Кэйл, и это было не признание в любви, а клеймо.

– Навсегда, – выдохнул Барроу, прежде чем содрогнуться в финальном экстазе, прижимаясь к Кэйлу так сильно, будто пытался проломить его ребра.

Позже, когда тишина снова начала заполнять углы спальни, Барроу лежал на краю кровати, тяжело дыша. Кэйл смотрел в потолок, чувствуя странную опустошенность. Жар ушел, оставив после себя лишь холодную ясность.

– Кэйл? – тихо позвал Барроу.

– Чего тебе?

– Можно мне остаться? Я... я могу спать на полу. Или в кресле. Я не буду мешать. Я буду убирать, готовить... ты даже не заметишь моего присутствия, пока сам не захочешь.

Кэйл повернул голову и посмотрел на этого сломленного человека, который был готов на всё ради крох его внимания. Одиночество было его врагом полгода. Может быть, пришло время обзавестись домашним животным. Опасным, бешеным, но абсолютно преданным.

– Можешь остаться, – сказал Кэйл, закрывая глаза. – Но если я утром увижу в холодильнике молоко — ты труп.

Барроу издал тихий, счастливый смешок.

– Я понял, Кэйл. Никакого молока. Только ты.

Кэйл не ответил. Он засыпал, впервые за долгое время не чувствуя удушающего давления тишины. Рядом было чье-то дыхание, чье-то безумие, которое идеально дополняло его собственное. Это было начало чего-то ужасного и прекрасного одновременно. Симфония продолжалась, и теперь в ней звучали новые, куда более громкие ноты.

Он знал, что завтра Барроу снова будет его сталкерить, даже находясь в одной квартире. Он знал, что этот парень начнет выживать из его жизни всех остальных, если они когда-нибудь появятся. Но Кэйлу было всё равно. В мире, где он не мог даже стоять, иметь кого-то, кто готов ползать перед ним на коленях, было единственным, что имело смысл.

Безумие вдвоем действительно оказалось куда более заманчивой перспективой. И Кэйл Хенитьюз был готов стать дирижером этого хаоса.