← Назад к обзору

Ну крд и я с моими друзьями..?

Яд в чаше и пламя мести

Утро началось для Киёми с привычного шума, который неизменно сопровождал её появление на тренировочной площадке. Стоило её белоснежным волосам, тянущимся за ней подобно шлейфу из чистого серебра, показаться в дверях, как тишина была взорвана истошным криком.

– Киёми-тян! Моё спасение! Моя богиня с белыми ресницами! – Зеницу Агацума, не помня себя, летел к ней, буквально скользя на коленях по деревянному настилу. Его лицо было мокрым от слез, а руки тянулись к краю её кимоно. – Выйди за меня! Пожалуйста! Я не переживу ещё одного дня без твоего прекрасного голоса!

Киёми остановилась, её сиреневые глаза смотрели на него со смесью сочувствия и легкой усталости. Она была самой сильной и быстрой в мире, её тело обладало невероятной гибкостью, а кожа светилась белизной, но даже эти таланты не помогали ей справляться с навязчивым вниманием влюбленного охотника.

– Зеницу-кун, пожалуйста, успокойся, – произнесла она, и её голос прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков, заставляя парня замереть от восторга. – Ты очень добр, но у меня сейчас много важных дел. Пожалуйста, дай мне пройти.

– Но Киёми-тян! – завыл он, пытаясь ухватиться за её тонкую талию. – Ты такая милая, такая строгая... Я готов быть твоим рабом!

Киёми мягко, но решительно отстранила его руку. Несмотря на свою доброту, она умела быть ледяной, когда того требовали обстоятельства.

– Зеницу-кун, я просила тебя. Не заставляй меня злиться, – добавила она чуть тише, и в воздухе мгновенно похолодало. – Иди тренируйся. Твоя решительность должна проявляться в бою, а не в преследовании товарищей.

Агацума сжался, почувствовав исходящую от неё мощь. Киёми была прекрасна, но её гнев был страшен, и даже он знал, что переходить черту не стоит. Оставив его всхлипывать на полу, девушка направилась к поместью, чувствуя на себе взгляды других охотников. Все они — до единого — были очарованы ею, но Киёми сейчас волновало совсем другое.

Она чувствовала, что в поместье Бабочки что-то изменилось. Мицури Канродзи, всегда такая жизнерадостная и открытая, стала тенью самой себя. После того странного собрания и стычки с Канаэ, Мицури почти не выходила из своей комнаты.

Однако Киёми не знала, что в сердце Мицури, надломленном физической и душевной болью, созрел план. Мицури больше не плакала. Она смотрела в зеркало на свои синяки и чувствовала, как внутри закипает ненависть, несвойственная её мягкой натуре. Если Канаэ решила, что может безнаказанно разрушить её жизнь ради ревности к Киёми, то она глубоко ошибалась.

Ночью, когда луна скрылась за тяжелыми тучами, Мицури пробралась в покои Канаэ. В её руках был тот самый предмет, который стал орудием её унижения — она нашла его спрятанным в шкафу Кочо.

Канаэ спала чутко, но Мицури, ведомая жаждой возмездия, действовала с отчаянием загнанного зверя. Она набросилась на Столпа Цветка прежде, чем та успела осознать происходящее.

– Что ты... Мицури?! – вскрикнула Канаэ, пытаясь оттолкнуть её, но Канродзи, обладающая аномальной силой мышц, прижала её к татами.

– Теперь ты поймешь, Канаэ-сан, – прошептала Мицури, и её глаза, обычно полные любви, теперь были темными от ярости. – Ты поймешь, каково это — когда твою гордость топчут.

Той ночью в комнате Канаэ не было слышно криков — Мицури предусмотрительно зажала ей рот обрывком ткани. Она вернула Столпу Цветка каждое мгновение боли, каждую слезу и каждый разрыв, который испытала сама. Когда всё было кончено, Мицури вышла из комнаты, оставив Канаэ лежать в беспамятстве. Месть не принесла ей облегчения, но она дала ей горькое чувство справедливости.

Прошло несколько недель. Напряжение между Столпами достигло апогея. Канаэ стала замкнутой и агрессивной, а Мицури — пугающе спокойной. Но настоящая беда пришла оттуда, откуда её не ждали.

В один из вечеров, когда Столпы собрались на чаепитие, кто-то — возможно, из тайных завистников или тех, кто хотел пошатнуть порядок в организации — подменил обычный настой в общем чайнике. Это было мощное «зелье любви», алхимический состав, усиливающий влечение до безумия. И целью этого зелья была Киёми.

Первым изменения заметил Узуй Тенген. Он вдруг перестал говорить о «блеске» и уставился на Киёми так, словно увидел божество. Санеми Шинадзугава, обычно грубый и резкий, внезапно покраснел и начал заикаться, пытаясь предложить Киёми помощь с её катаной. Даже Томиока Гию, всегда холодный, не сводил с неё горящего взгляда.

Киёми, обладая острым умом и невероятной интуицией, мгновенно поняла: что-то не так. Запах чая был странным, а поведение мужчин — пугающим.

– Киёми... – прохрипел Санеми, делая шаг к ней. – Ты... ты ведь знаешь, что я всегда считал тебя лучшей?

– Твои волосы... они пахнут как зимний лес, – прошептал Обанай, забыв про свою скрытность.

Киёми почувствовала, как по спине пробежал холодок. Их глаза были затуманены, а в воздухе повисла тяжелая, липкая аура вожделения. Она поняла, что если останется здесь хоть на минуту дольше, её просто разорвут на части в порыве безумной страсти.

– Простите, мне нужно уйти! – крикнула она, и её голос, обычно мелодичный, дрогнул от тревоги.

Используя свою легендарную скорость, она метнулась к выходу. За её спиной раздался грохот — Столпы, забыв о приличиях и званиях, бросились за ней.

– Киёми! Вернись! – кричал Ренгоку, чьё пламя в глазах теперь горело не жаждой справедливости, а чем-то гораздо более опасным.

Следующие три дня превратились для Киёми в бесконечную игру в прятки. Она, самая сильная и ловкая, была вынуждена скрываться на чердаках, в заброшенных храмах и густых лесах. Она знала, что её ищут все. Хашира, рядовые охотники, даже слуги поместья — все, кто пригубил того проклятого чая, обезумели от любви к ней.

Она сидела на высокой ветке старой сосны, прижимаясь спиной к стволу. Её длинные белые волосы были аккуратно подвязаны, чтобы не цепляться за ветки, а сиреневые глаза лихорадочно осматривали окрестности.

– Это не может продолжаться долго, – прошептала она сама себе, её белые реснички мелко дрожали от усталости. – Эффект должен пройти.

Вдруг внизу послышались шаги. Киёми затаила дыхание. Она видела, как внизу прошел Гёмей Химеджима. Великан плакал, и его четки громко клацали.

– Киёми-сан... где же вы? Моё сердце разрывается от печали, – причитал он, и его голос сотрясал землю.

Киёми зажмурилась. Ей было больно видеть своих друзей в таком состоянии. Но ещё больше её пугала мысль о том, кто мог это сделать. Она вспомнила странный взгляд Канаэ и ту холодную решимость, с которой Мицури теперь смотрела на мир. Неужели это внутренние распри привели к такому хаосу?

Она спрыгнула с дерева, когда Гёмей отошел достаточно далеко, и направилась к тайному убежищу в горах, о котором знала только она. Ей нужно было время, чтобы разработать план и найти противоядие.

– Я найду того, кто это сделал, – твердо произнесла она, и в её голосе снова зазвучала та самая строгость, за которую её уважали. – И тогда им лучше молиться, чтобы я осталась доброй.

Но пока что она была лишь прекрасной белой тенью, скользящей сквозь ночной лес, преследуемая целым миром, который сошел с ума от любви к ней. Киёми знала: чтобы спасти организацию, ей придется стать не просто самой сильной, но и самой беспощадной к тем, кто посмел использовать чувства как оружие.