ОН БОЛЬШЕ, ЧЕМ…

Это то, что уже написано. Далее они должны полететь в США чтобы провести переговоры с клиентом и там между ними должно быть разное романтическое взаимодействие, ___________________________________________________________ Октябрь в Токио умеет быть обманчивым: солнце улыбается, но прохлада уже обдаёт кожу. Не осень, но ещё и не зима. Воздух здесь будто бы запомнил всё, что происходило за год, и теперь выдыхает это медленно, с лёгкой усталостью мегаполиса, который умеет быть красивым даже в дождь. Пахнет карамельным кофе из уличных автоматов — сладким, немного обидно дешёвым, но способным согреть ладони. В переулках — свежей бумагой и типографской краской книжных лавок. Откуда-то тянет жареными каштанами, запахи смешиваются с дымом ресторанов якитори и солью моря, принесённой ветром из залива. Иногда Токио пахнет электричеством — шлейфом метро, током неоновых вывесок, озоном после короткого дождя. А ещё этот город пропитан человеческим теплом — духами в толпе, шерстью пальто, горячим хлебом из пекарни, где всё ещё звучит утренний джаз. Люди спешат в лёгких пуховиках, с зонтами, торчащими из сумок. На перекрёстке замирает чёрный Lexus LC, останавливаясь на красный свет и пропуская спешащих пешеходов. Чёрные тонированные стёкла, до блеска натёртый корпус, который усиливает ровный звук двигателя. Сидящий за рулем Чимин на секунду закрывает глаза, делает глоток кофе, купленного на заправке, и отпускает тормоз. Впервые за последние годы сегодняшний день пахнет свободой и усталостью одновременно. Вчера он поставил точку — после шести лет отношений с девушкой, которая давно разучилась смотреть на него без расчёта. Шесть лет — красивая, эффектная, молчаливая, пока он платил за её молчание. Шесть лет — пока не узнал, что нанятый им полтора года назад водитель не только водит его машину, но и трахается с его женщиной. Погружённый в мысли, Чимин паркует Lexus у офиса Kawabe Creative Group и, взяв недопитый кофе, выходит из машины. Он поднимает воротник светло-бежевого пальто, чтобы укрыться от ветра. В руках — бумажный стакан, а в сердце — злость, перемешанная с равнодушием: то самое состояние, когда уже не больно, но ещё не пусто. Сегодня, впервые за долгое время, он никому ничего не должен и чувствует от этого облегчение. Поднявшись по ступеням, Чимин достаёт пропуск и прикладывает его к двери, та с характерным писком пускает внутрь многоэтажного здания. Всё то же: стеклянные стены, запах офиса, просторный холл, где свет не гаснет никогда. Пак любит свою работу, любит то, чем занимается уже почти десять лет. Всегда приветливый, сегодня он молча проходит мимо ресепшена, коротко кивает девушке в сером жакете — той, что каждый раз смотрит на него чуть внимательнее, чем нужно, будто ищет трещину в его безупречной осанке, а может, таким образом просто пытается привлечь к себе внимание. Ещё десяток шагов, отражающихся от плитки, и Чимин оказывается в стеклянной кабине лифта, где наконец может нормально рассмотреть своё отражение в зеркале — чистая кожа, небольшие синяки под глазами, идеально уложенные волосы и безупречно завязанный галстук. Всё на месте. Только глаза другие. В них нет усталости. Нет ожидания. В них пустота. На восемнадцатом этаже лифт открывается, и привычная суета офиса впускает в свой мир: звон телефонов, стук клавиатур, кто-то громко смеётся у автомата с кофе. Чимин не обращает на это внимания, идёт по коридору к своему кабинету, замечая у двери знакомую фигуру. Чонгук опёрся о стену, с телефоном в одной руке, а в другой держа чашку с кофе и тем самым выражением лица, которое Пак за четыре года научился читать безошибочно: или опять не спал, или что-то задумал. Чёрная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, открывает V-образный вырез на груди, придавая допустимой для офиса сексуальности, а идеально сидящие на бёдрах классические брюки подчёркивают накачанные мышцы ног и ягодиц. Чертовски привлекательный засранец! — Ты рано, — бросает ему Чимин, подходя ближе. — А ты — нет, — спокойно парирует Чон, не отрывая взгляда от своего гаджета. — Опять без зонта, — звучит уже за спиной, как только Чимин входит в кабинет. — Думаю, дождя сегодня не будет, — Пак не отвечает, а скорее огрызается, даже не оборачиваясь. Настроение: убивать. — Ты оптимист. В это время года дождь не кончается, — Чон заходит следом и добавляет: — Поэтому зонт лучше держать под рукой. Он младший коллега Пака. Ему двадцать семь, всего на три года моложе Чимина, но между ними словно нет ни этой небольшой разницы в возрасте, ни секретов, которые, как правило, должны быть между младшим и хёном. — Ты будешь на созвоне в девять? — спрашивает Чимин, присаживаясь в новое, купленное всего неделю назад, кресло. Его нос улавливает лёгкий аромат. Чон пахнет вкусным шампунем и чем-то бытовым — как утро в квартире, где кто-то заботливо сделал тосты и кофе. — Буду. Только хотел показать тебе пару правок до начала совещания, поэтому и ждал. Я сбросил варианты визуала на почту. Глянешь? — Гляну, — коротко кивает Пак, включая макбук, пока Чонгук подходит ближе. На экране — логотипы, цвета, текстуры. Знакомые графики и тщательно подготовленные дешборды. — Этот вариант, — Чимин указывает пальцем. — А этот — убери. Слишком ярко. Нужно спокойствие. — Ошибаешься. Спокойствие не продаёт, — усмехается младший. Он доверяет своему наставнику, но и собственную точку зрения готов отстоять. — Люди покупают, когда видят то, что даёт ощущение тревоги. Пак поднимает голову и смотрит на нависшего над ним друга, несколько секунд ничего не говоря. Видимо, плохое настроение, что висит над ним словно облако, теперь считывает Чонгук. Они слишком хорошо знают друг друга, чтобы врать или что-то скрывать. — Дерьмовое утро? — разрывает тишину Чон. У старшего на лице жирным шрифтом указан статус настроения: убивать! — Дерьмовая жизнь. — Расскажешь? — Не сейчас, — выдыхает Пак. Ему самому нужно переварить случившееся. — Окей. Можем сходить вечером на балкон. А сейчас… Ты завтракал? Хочешь, закажу что-то из нашего любимого ресторанчика? — Чон отходит от стола, давая другу пространство для мыслей. — С чего вдруг такая забота? — Просто не хочу, чтобы ты рухнул на середине дня и я работал за двоих. Чимин усмехается, прячет улыбку в стаканчике с холодным кофе. Ему приятно, что хоть кому-то он небезразличен по-настоящему. — Хорошо. Закажи, — небольшая пауза. — И это… спасибо, Чонгук. *** К вечеру город выдыхает. Неон становится ярче, воздух теплеет, и даже холодные стены офиса кажутся живыми — нагретыми и уже не такими враждебными. На крыше восемнадцатиэтажного здания шикарная панорама Токио. Место, которое называют «Балкон». По факту — лаунж-зона для топ-менеджеров: диваны, кадки с бамбуком, зонт-навес, под которым можно спрятаться от солнца или разговоров. 22:13. Чонгук ставит на стол несколько бутылок пива и пакет с рисовыми чипсами. Пена поднимается, пахнет жареным цыплёнком и ночной кухней, где всё немного не по правилам. — Ты серьёзно притащил пиво в офис? — Чимин хмурится, хотя и сам понимает, что это лучшее решение на вечер. — Уже не рабочее время, поэтому расслабься, — отвечает Чон, садясь на диван. — В Японии это называется о-цукарэсама. Типа «спасибо за труд». — А ещё здесь пьют, чтобы забыть токсичных коллег, клиентов и совещания, где все делают вид, что слушают, — наконец улыбается Чимин, поднося бутылку к губам. — Чтобы выдохнуть, — Чонгук усмехается в ответ. — Не всё можно оставить за дверью офиса. Он наклоняется над столом, открывает крышку своей бутылки, что тут же падает и ударяется о стеклянную поверхность. Пена поднимается, чуть переливается под неоном и мягко оседает, оставляя на горлышке белые кольца. — Ну, за труд, — говорит он. — За то, что пережили сегодняшнюю встречу. Ты был на высоте. Поздравляю с новым контрактом, — добавляет Чимин, чёкаясь и делая несколько спешных глотков. Немного пены остаётся на губах, что привлекает внимание Чонгука, но он стыдливо отводит взгляд, чтобы не выдать своего непроизвольного порыва. С балкона видно город: километры улиц, мигающие вывески, машины — как живые искры, бегущие по венам мегаполиса. Воздух тёплый, почти летний. Ни ветра, ни дождя — лишь далёкий шум кондиционеров и гул ночи, в которой живёт Токио. — Мы расстались, — наконец произносит Пак ровным и уже спокойным тоном. — Вчера, — он не смотрит на Чонгука, будто говорит не ему, а в пространство. — С кем? — спрашивает младший, искренне не понимая, о ком идёт речь. — С Ари, — Чимин усмехается. — Шесть лет. И всё это время я думал, что молчание — это знак комфорта. А оказалось — просто оплаченное равнодушие. Он чуть крутит бутылку в пальцах, следя, как капли стекают вниз по стеклу и собираются в лужицу на столе. — И да, теперь я не только холостой. — В смысле? — Чонгук щурится, боясь услышать ещё более шокирующие новости. — Я остался и без водителя. Попрощался и с ним, — добавляет Пак после короткой паузы, будто вскользь. — С тем самым, что полтора года был мне как брат, а на самом деле тупо трахался с ней последние месяцы ещё и за мой счёт. Пауза. Ни один не торопится продолжить разговор. Видимо, потому что Чонгук в лёгком шоке, а Чимину уже всё равно. Только звук капель конденсата, падающих на стеклянный стол, да тихий треск лампы где-то над головой. — Звучит… больно, — наконец тихо произносит Чонгук. — Было… Вчера, — Пак вновь делает глоток, чуть наклоняется назад, устало закрывая глаза. — Теперь просто странно. Когда всё рушится, тишина кажется громче, чем крики в ссоре. На секунду его лицо расслабляется, становясь пустым, и только отражение неона дрожит по красивым чертам лица — как завораживающий огонь, который не догорел. — Хочешь совет? — чуть слышно говорит Чон. — Нет. — Отлично. Я бы всё равно не придумал что-то умное. А-ха-ха, — смех Чонгука эхом разносится по крыше и поглощается засыпающим городом. Между ними давно нет фальши и лжи. Позади остались неловкости и недомолвки. Но сегодня впервые в воздухе витает новый вайб. Будто их связывает нечто другое, чем просто «хорошие друзья» — крепкая эмоциональная близость и то редкое доверие, когда можно молчать. Пара секунд тишины. Только шорох ткани, когда Чонгук также откидывается на спинку дивана, пытаясь не ляпнуть ничего лишнего. — Всё-таки, — говорит Пак, поворачивая голову вправо, — нужно было с тобой спорить. — О чём? — О дожде. Я же говорил, его не будет. — Ах вот ты о чём, — смеётся Чон, расслабляясь от изменившегося настроения старшего. — Признай, ты просто хотел доказать, что всегда прав. — Разве стоит? — Тебе — нет, — тут же летит в ответ, и в голосе Чонгука впервые звучит странная мягкость, которая отдаёт нежностью. Молчание снова растягивается, но уже другое — не из неловкости, а из тепла. На коже чувствуется влажность воздуха, пахнет пивом, солью и чем-то ещё. Чонгук готов поклясться, что чувствует, как между ними рождается это новое — непривычное, пугающе. В кармане вибрирует телефон. Он достаёт свой гаджет и бросает взгляд на экран. Имя подсвечивается холодным светом — Ми. — Да… я всё ещё на работе. Нет, не один. Да, с Чимином, — Чон делает паузу, слушая ответ. — Задержусь. Поешь без меня и ложись спать, — он сбрасывает вызов и кладёт телефон обратно на стол, не поднимая глаз, будто чувствует вину за прерванную идиллию. Потому что в воздухе оседает что-то тяжёлое, как запах остывшего кофе. — Всё нормально? — спрашивает Пак, ощущая встречную вину, правда за то, что отобрал у них вечер. — Да. Просто она уже ждёт меня по привычке, а я забыл предупредить, что задержусь. — Наверное, привычка ждать — хуже, чем привычка изменять. — Возможно, — Чонгук усмехается. — Но сейчас я и правда хочу побыть со своим другом, — он легко хлопает Пака по плечу. Выходит непривычно мягко. Очередная пауза. Потом оба отводят взгляд — будто поняли, что каждый из них заметил лишнее. Они пьют, болтают ни о чём и расходятся далеко за полночь. Город всё ещё не спит, но становится тише — будто выдохнул вместе с ними. Неоновые вывески сменяются одиночными окнами, где горит тёплый свет. Пустые улицы, угасающий запах жареных каштанов, лёгкий шум отдалённого поезда — всё напоминает, что жизнь продолжается, даже когда день закончился. Чимин стоит у обочины, чуть покачиваясь от усталости и пива. Сегодня его накрыло больше, чем обычно, словно алкоголь растворил защиту, оставив только уязвимость, которую он так сильно скрывал всё это время. Чонгук попросил охранника загнать их машины в подземный паркинг и вызвал другу такси, в которое и помогает открыть дверь. — До Сетагая, — говорит он водителю. — Только аккуратнее, он сегодня слишком много думал. — Спасибо, — тепло улыбается Чимин, опираясь на край двери. В его голосе нет ни пафоса, ни показательного сарказма — только та редкая благодарность, которая звучит, когда человек действительно устал. — До завтра, — произносит Чонгук, и Пак кивает, хотя не хочет прощаться. С младшим слишком спокойно. Слишком правильно. Слишком естественно. Всё будто на своих местах — и ничего лишнего. Машина трогается, фары встречного такси на мгновение выхватывают лицо Чимина. На секунду свет делает его почти прозрачным — таким, каким Чонгук, наверное, никогда больше не увидит. Он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался именно так. Но автомобиль уже срывается с места, оставляя лишь возможность смотреть вслед — пока жёлтое такси не исчезает за поворотом. *** Дом встречает тишиной. На кухне — приглушённый свет, недопитая чашка чая и запах соевого соуса от ужина. Он опускается на край дивана, ощущая, как кожа натягивается на коленях от усталости. Ладонь, ещё прохладная после улицы, скользит в карман за телефоном. Подушечка пальца касается экрана, и тот послушно загорается ярким светом, вырывая комнату из полумрака. Рядом, на диване, спит Ми. Она лежит на боку, отвернувшись лицом к спинке, дыхание ровное, почти неслышное. Один носок сполз наполовину, тонкий локон прилип к щеке, дрожит в такт дыханию. На мгновение Чонгук замирает — не потому что любуется, а потому что это слишком привычная картинка. Слишком правильная. Он бережно поправляет плед на её плече, но пальцы словно не чувствуют ткани — всё происходит на автомате, потому что не хочется признавать: его мысли совсем не здесь. Экран телефона освещает его лицо. Чон смотрит на переписку с Чимином — привычный ник, короткие остроумные фразы, недавний смех в чате. Пальцы медленно набирают: «Ты уже дома?», но потом он стирает текст, чувствуя себя подростком, что не может подобрать нужных слов. Мгновение — и он замирает. Курсор мигает, отражаясь в его зрачках. В груди что-то болезненно сдвигается. Впервые за годы он ощущает странное — кажется, между ними рухнула невидимая стенка. Словно всё, что прежде сдерживало, растворилось в сегодняшнем вечернем разговоре на крыше. И когда Чонгук задумывается почему, в голову приходит единственная мысль — Чимин расстался и больше нет ничего, что могло бы препятствовать. Но почему? И чему именно препятствовать? Они же и так близки. Куда больше? Что-то внутри него будто само по себе делает шаг вперёд. Кажется, кто-то включил свет в комнате, где Чон слишком долго стоял в темноте и одиночестве. И вот теперь ему стало теплее и комфортнее. Он бросает короткий взгляд на Ми. Тепло от лампы, плед, тишина — всё как должно быть. Только вот ощущение, что его сердце сегодня не принадлежит ей. Непроизвольно в голову врываются воспоминания о Чимине на фоне неона: усталые глаза, бутылка пива, голос, в котором впервые не было защиты или нападения, но было что-то зовущее, трогающее его нутро. Всё это кроет осознанием — Чонгук восхищался им давно. Его умением держаться, точностью слов, даже раздражающей прямотой. Просто раньше Чон думал — это уважение и дружба. Но сейчас всё кажется другим — словно то самое уважение было просто оболочкой для чего-то большего. Того, чего он не хотел называть своим именем. Курсор в мессенджере всё ещё мигает. Чон вновь печатает: «Добрался?», но вновь стирает. И снова пишет: «Если не спишь — напиши», и снова стирает текст. Экран гаснет, оставляя возможность услышать негромкое сопение Ми и собственное сердце, которое бьётся громче, чем секундная стрелка часов на стене. В голове резко вспыхивает зелёный. Тот самый внутренний сигнал, которого он не ожидал. Не тревога. Не запрет. А тихое разрешение. И Чонгук впервые приходит к твёрдому выводу — сегодня всё изменилось. Без слов, без касаний, просто потому, что граница исчезла. Он тихо выдыхает, глядя в темноту: — О-цукарэсама… — шепчет слова благодарности в пустоту, представляя лицо их адресата. — Спасибо за сегодня, Чимин. *** Следующие две недели расползаются серыми днями — одинаковыми, как копии одного и того же утра. Чонгук живёт будто на автопилоте: отчёты, звонки, цифры, которые не вызывают ни раздражения, ни интереса. Слова коллег пролетают мимо ушей, кофе остывает, не успев коснуться губ. Он просыпается рядом с Ми. Свет падает на её волосы, на тонкую цепочку, оставляющую отпечаток на коже, на шрам от старого ожога. Всё вроде бы правильно, знакомо, но в этом дне словно жизни нет. Ми поворачивается, кладёт голову ему на грудь. Тёплые волосы щекочут кожу, пахнут лавандой и шампунем. Раньше это было приятно; теперь — просто движение, не оставляющее следа. Чонгук машинально поправляет плед, закрывает глаза, делая вид, что ещё не совсем проснулся. Вечера проходят одинаково — ужин, телевизор, редкие фразы о работе. Он кивает, улыбается, делает вид, что слушает, но мысли живут в другом месте. Где-то за тысячи километров, куда уехал Чимин. Стоит Ми рассмеяться — и в голове всплывает другой смех. Тише, чуть хриплый, с короткими вдохами после фраз. В памяти выныривают мелочи: лёгкий изгиб пухлых губ, тень от ресниц, то, как Чимин подносит бутылку ко рту, как смотрит мимо — будто боится смотреть прямо. Эти образы вспыхивают внезапно, как отражения фар в окне ночного такси. Поэтому Чонгук отмахивается, делает глоток вина, такого же как этот вечер — пресного. Ночью Ми тянется к нему, ищет ладонь, а потом и губы. Блуждает руками по шее, мышцам спины. Он отвечает — ровно настолько, чтобы не оттолкнуть. Тело двигается на автомате, не живёт. Каждое касание — как выученная реплика, произнесённая без участия души. Очередное утро проходит по тому же сценарию: свет, кофе, новостной гул. Сегодня Чонгук решает поработать на удалёнке. Он хочет побыть наедене со своими мыслями и новыми чувствами. Ми уходит, дверь щёлкает, и квартира сразу становится просторнее. В этой пустоте легче дышать, но тишина не приносит покой. Чонгук заходит на кухню, смотрит в окно и впервые ловит себя на том, что ждёт не новый день, а сообщение. Иногда оно приходит: короткое «Живой», «Тут дождь», фото из окна отеля — мокрый асфальт, вывеска на английском языке, чашка кофе. Иногда — ничего. Тогда Чон просто сидит, глядя на экран, пока пальцы медленно набирают: «Я скучаю» — стирает. «Береги себя» — отправляет. Ответ приходит спустя час: «Ты тоже» Фраза простая, но в ней словно остаётся интонация, та, что не укладывается в буквы. Чонгук перечитывает сообщение несколько раз, пока не запоминает его до последнего знака. Дни текут вязко. Работа перестаёт спасать. Чон чаще задерживается в офисе, чтобы не ехать домой, сидит в переговорке под предлогом «доделать отчёт», хотя просто смотрит в экран ноутбука, где открыта вкладка с необходимым чатом. Иногда тайком приходит к нему в кабинет, чтобы вдохнуть запах его хозяина и в очередной раз убедиться как сильно ему не хватает Чимина. По вечерам выходит на крышу. Ветер холодный, но не отпугивает — наоборот, нужен, чтобы остудить мысли, пока хён далеко, а город под ногами — живой, светится, как рана. *** Телефон вибрирует поздно ночью внезапным звонком. Чонгук берёт трубку почти сразу — будто ждал, как сторожевая собака своего хозяина. — В целом тут весело, — говорит Чимин. Голос бодрый и даже весёлый. — Расскажу тебе кое-что. Представляешь, партнёры из Нью-Йорка прикрепили ко мне «сопровождающую». На самом деле — эскорт. Все «услуги», как они выразились, включены в контракт, — он усмехается в то время, как Чону становится не до веселья. — Это вроде девушки для… — озвучить свои мысли Чонгук не в силах. Его плечи напрягаются, а дыхание становится сдавленным. — Я даже подумал: а почему бы не воспользоваться? Всё оплачено, — Пак произносит это настолько легко, что Чонгук, кажется, сейчас разорвет шерстяной плед, слишком сильно сжимая его в кулак. Внутри что-то неприятно колет. — И как, попробовал? — спрашивает он ровно, скрывая весь спектр бушующих эмоций. — Попробовал, — отвечает Чимин после короткой паузы, вызывая у младшего остановку дыхания. — Но вышло странно. Мы просто разговаривали. До двух ночи. О жизни, о том, как люди устают быть нужными. А потом я вызвал ей такси, — на том конце связи слышно, как Пак выдыхает, будто отпускает не девушку, а ситуацию. Чонгук прикрывает глаза, расслабляя плечи и делая долгожданный вдох. Воздух в комнате тут же становится теплее. — Понятно, — произносит он тихо, стараясь скрыть облегчение. — Не знаю, зачем я тебе это рассказал, — говорит Пак уже спокойнее. — Наверное, просто нужно было с кем-то поговорить. С тем, кто мне действительно близок. В трубке опять тишина. — Спасибо, что доверяешь мне, хён, — шепчет Чонгук, почти не осознавая, что сказал это вслух. Он слишком редко так называет Чимина. После звонка квартира кажется тесной. Чон сидит в темноте, освещённый только экраном, и не понимает, почему эта история оставляет привкус обиды. Чимин свободен. Ничего ему не должен. Да и не было между ним и той девушкой ничего. Но почему-то больно всё равно — как будто эта барышня прикоснулась к чужому. Внезапно Ми выходит из спальни — сонная, босиком, в его футболке. — Ты опять не спишь? — Как раз собираюсь, — коротко отвечает Чонгук. — Иди, я сейчас. Она уходит, оставляя за собой мягкий запах духов. Чонгук остаётся в полумраке, глядя в телефон. «Почему бы не воспользоваться. Всё оплачено», — эти слова крутятся в голове, пока не теряют смысл, ведь думать об этом бессмысленно. Чон встаёт, подходит к окну. Улица темная, только редкие машины режут тишину гулом мотора и бликами фар. В отражении стекла — усталое лицо. Глаза темнее обычного, и в них то самое чувство, которое он не хочет называть. Скука, тоска, нежность — всё смешалось в одно. — Он, больше чем… — шепчет, впервые произнося правду. Он с каждым днём скучает всё сильнее. Не по разговорам и присутствию. Нет. Он скучает всецело по нему! По лёгкому наклону головы, когда Чимин слушает. По коротким взглядам, в которых больше смысла, чем в словах. Иногда кажется, что если бы сейчас тот стоял рядом, Чон, наверное, просто подошёл бы и обнял — молча, без объяснений. Но рядом только холодное стекло. И собственное отражение, где впервые появляется страх: а вдруг та ночь на балконе была не началом, а чем-то большим, что он ещё не готов признать. бботнее утро пахнет чем-то обновлённым. Тем, что пришло на смену старым привычкам и прогнозирует увлекательные приключения. Воздух прозрачный, солнце бьёт в зеркальные витрины детейлинг-центра, где на парковке тихо переливаются отблески хрома черного Mercedes-Benz. У входа встречает стойка ресепшена с логотипом «Shogun Autosport» — минимализм, стекло, сталь, запах свежего кофе и полироли. За прозрачной перегородкой видны закрытые боксы: там, под белыми лампами, двигаются мастера в униформе, аккуратно намывая кузова и колёса дорогих авто. Всё выглядит так стерильно и выверено, будто операционная для машин. Выходя из салона своего авто, Чонгук отдаёт ключи сотруднику и машинально поправляет часы на запястье. Парень вежливо уточняет тип мойки и уносит ключи вглубь бокса. Вокруг мягкий гул компрессоров, блеск капель на полу и лёгкий аромат воска, который мгновенно оседает на одежде персонала. Вдоль стены стоят кресла из светлой кожи, кофемашина тихо шипит, на полках — журналы о дизайне и авто, а в стороне небольшой шоу-рум с идеально расставленными титановыми дисками и аксессуарами. Всё создано, чтобы клиент мог наблюдать, как его машина преображается, и приобрести необходимые безделушки. Чонгук заказывает американо, выбирает кресло у окна и смотрит, как пена струится по лаку чужих машин. В лаунж-зоне играет ненавязчивая музыка, стеклянная стена открывает вид на боксы, позволяя наблюдать за процессом мойки. Тягучий ритм воды почему-то успокаивает, чего так хотелось на протяжении этой тяжелой недели. Он не собирался никуда ехать — просто нужно было найти повод уйти из дома. Повод, который позволит побыть одному и не вызывает вопросов. «Помыть машину» — идеально подошло. — Не думал, что ты такой фанат чистоты, — знакомый голос звучит где-то сверху. Чон поднимает голову и видит его. Чимин в светлой куртке и тёмных джинсах стоит у стойки, параллельно разговаривая с администратором. В руке — ключи от его авто, на лице — то самое спокойствие, из-за которого рядом с ним становится безопасно. За его спиной виднеется Lexus LS, которому уже бережно полируют фары микрофиброй. — Просто решил немного позаботится о своей машине, — отвечает Чон, когда тот отдаёт ключи и подходит ближе. — Или о себе? — приподнимает бровь Пак. — Может, и о себе, — Чон улыбается, будто они оба понимают истинную цель его приезда на автомойку. Пак кладёт телефон на стол, заказывает латте, присаживаясь на соседнее кресло. Он закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку, расслабляя спину. — Я говорил тебе, что у них отличное керамическое покрытие? Делаю его раз в месяц. — Ты такой пунктуальный, что, наверное, даже чистку колёс записываешь в календарь, — поддевает младший. — Неправда. Я делаю это не так часто. Вернее, иногда, — Чимин благодарит за принесённый кофе и припадает к чашке губами, чтобы сделать первый глоток. Белая пена остаётся на верхней губе, юркий язык тут же её облизывает, и это действие вызывает в Чонгуке желание сглотнуть. — Знаешь, — вдруг говорит он, — я всегда думал, что такие места для снобов. А сейчас понимаю — здесь очень спокойно. — Потому что здесь порядок. А порядок действует лучше любого психолога, — отвечает Чимин, на этот раз беря чашку обеими руками. — Всё просто: грязь исчезает, поверхность блестит, ты видишь результат: было — стало. Хотел бы я, чтобы с людьми было так же просто. Фраза звучит болезненно и застревает где-то между ними. Чонгук ловит себя на том, что смотрит на хёна дольше, чем нужно. На пальцы, на мягкое движение губ, на отражение ламп в глазах. — Думаешь, с людьми сложнее? — спрашивает он почти шёпотом. — С людьми всё непредсказуемо, — Пак отвечает, не поднимая взгляда. — Они возвращают не всегда то, что ты в них вкладываешь. — Не все такие, — возражает Чон, уверенный на все сто — он не предал бы старшего ни за что. Ему больно слышать подобное, ведь это лишь подтверждает — Чимину до сих пор больно. Хочется схватить Пака за плечи и заорать: «Хён, я никогда тебя не обижу! Ты дорог мне намного больше, чем знаешь об этом!» Тишина. Только звук воды за стеклом и шелест тряпок по металлу. Когда администратор сообщает, что Lexus готов, Чимин поднимается. — Твоя, кажется, следующая. Хочешь, подожду? — Нет, всё нормально. Езжай, — младший искренне надеется, что Пак его не послушает, потому сделает наоборот и останется. — Тогда увидимся в понедельник, — кивает Чимин и выходит на улицу. Через стекло Чонгук смотрит, как тот подходит к машине, как проверяет зеркала, поправляет рукав. Всё будто в замедленной съёмке — Lexus плавно выезжает с площадки, стеклянные двери автоматически разъезжаются, впуская солнечный свет, который на мгновение отражается в бокале с недопитым латте. Глядя на идеальный профиль Чимина, Чон ловит себя на мысли, что давно не видел ничего спокойнее и красивее, чем это утро. *** Очередная мучительная неделя. Постоянно мелькающее лицо Пака перед глазами — в отражении офисных стекол, на экране ноутбука, даже в снежно-белых тенях снов, где всё размыто, но губы Чимина почему-то убийственно чёткие. Чонгук пытается не думать. Не ловить себя на том, как прокручивал их разговор на балконе, пока Чимин был в командировке, и теперь последний — на автомойке. Как вспоминает его улыбку и тонкие пальцы, держащие стакан обеими руками. Почему ему хочется, чтобы эти самые пальцы провели по его губам и щеке? Ощутить тепло старшего. Забрать его боль. Нет. Он уже не пугается этих желаний, но просто не знает, куда их отнести. Вчера Чон был в кино с Ми на новом фильме «Истребитель демонов: Бесконечная крепость», о котором все говорят. Она смеялась слишком громко, экран был слишком ярким, и в какой-то момент ему стало физически тесно в этом зале, полном чужого счастья. Смех, попкорн, рука на её колене. Всё, как должно быть. Только внутри — пусто. Он улыбался, кивал, делал вид, что увлечён аниме, но каждая сцена будто проходила вне его внимания. И сегодня, проснувшись, он понял: ему жизненно необходимо побыть в тишине. Без чужого дыхания рядом. Без слов, на которые нужно отвечать. Цели для поездки у него нет. Чон по привычке включает навигатор, хотя знает этот район наизусть. В итоге останавливается у парка Мэгуро — одном из тех мест, где город кажется не таким многолюдным. Деревья в начале ноября ещё держат на себе остатки зелени, и в воздухе витает запах мокрой земли и жареного хлеба. На противоположной стороне улицы — маленькое кафе с матовой витриной, вывеска «Sol & Bean». Внутри — приглушённый свет, деревянные панели, старые лампы под потолком и весьма уютная атмосфера. Чонгук толкает дверь, колокольчик звенит коротко, едва слышно. Попав внутрь, он замечает знакомый силуэт у окна — Чимин сидит боком к залу, склонившись над ноутбуком. На столе — чашка капучино, телефон и аккуратно сложенные очки. Солнечный свет скользит по его плечу, по пальцам, по экрану, отражаясь в стекле макбука. Чонгук на секунду замирает, будто наткнулся на собственную мысль, правда, на этот раз весьма материализованную. И он стоит чуть дольше, чем нужно, позволяя себе рассмотреть Чимина в этом обычном моменте — как будто впервые видит человека, с которым разговаривал сотни раз. В груди странная дрожь — не удивление, не радость, а тихое волнение, похожее на ощущение, когда узнаёшь запах человека среди сотен других. — Ты что, преследуешь меня? — произносит Чимин, заметив друга. — Это ты выбрал моё любимое кафе, — парирует Чонгук, подходя ближе. — Не знал, что у тебя есть любимое место. — Уже есть, — отвечает младший и кивает на соседний стул. — Можно? — Конечно, — Чимин закрывает макбук и отодвигает чашку. — Ты, кстати, выглядишь лучше, чем в пятницу. — А ты — всё так же опасно расслабленно, — усмехается Чонгук. — Опасно расслабленно? Это комплимент, или ты со мной флиртуешь? — Пак хмыкает, перемешивает пену ложкой, пока младший внезапно краснеет, кажется, пойманный на своих мыслях. — Это просто наблюдение, — не зная, что ещё тут можно ответить, произносит Чон. Ему, оказывается, сложно сидеть так близко со старшим. Взгляд предательски задерживается чуть дольше на чужом лице, и мир вокруг замирает — шум кофемашины становится фоном, запах ванили и свежего молока смешивается с ароматом его парфюма. — Тогда тебе стоит чаще завтракать со мной. Для профилактики трудовых будней, — голос Чимина сегодня мягче, чем обычно. Он улыбается, чуть склоняя голову. — Возможно, — отвечает Чонгук, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в ответной улыбке. Он бесцеремонно берёт чужую чашку и делает глоток кофе, боковым зрением замечая возмущение на лице Пака. Но именно этого младший и добивался — подразнить. Невидимая химия, еле ощутимая в воздухе. И, кажется, она взаимная? Ведь Чимин задерживает взгляд больше, чем обычно. Смотрит пристально, проникая в самую душу и словно ища в ней то, что сможет его защитить. Занавес. *** Утро понедельника начинается с вибрации телефона и сухого уведомления: Совещание по итогам проекта. 9:00. Конференц-зал №2. Разум ещё не проснулся, мысли спутанные, но руки автоматически выбирают рубашку, пиджак, папку с распечатками. Всё будто движется само, а Чон просто идёт в этом потоке, стараясь не думать о вчерашней встрече в кафе. О интригующем взгляде Чимина, о лёгкой улыбке, что теперь застряла где-то между рёбрами. Когда Чонгук входит в конференц-зал, Пак уже там: спокойно проверяет выведенную на экран презентацию, что-то говорит ассистентке и, как всегда, выглядит так, будто держит под контролем весь мир, включая сердце Чонгука. — Успел, — кидает он коротко, даже не поднимая головы. — Разумеется, — отвечает младший, проходя мимо занятых коллегами кресел и устраиваясь на то, что принадлежит ему. Рядом с Паком. — Я ж не мог пропустить, как ты снова обаяешь руководство. — А ты займёшься цифрами, — усмехается Чимин, всё-таки бросая на него короткий взгляд. Небольшой визуальный обмен, который ни для кого в зале не имеет значения, но Чонгук чувствует — внутри что-то сдвигается, едва заметно, будто сердце решило сменить привычное место жительство и выйти за рамки личных границ. Они начинают презентацию. Слайды сменяются, графики совпадают с голосом, цифры ложатся ровно в темп речи. Пак ведёт совещание — спокойно, без лишней жестикуляции, с той самой хладнокровной уверенностью, присущей исполнительному директору, за которую его любят не только коллеги и инвесторы, но даже клиенты. Когда он говорит, Чонгук ловит себя на том, что не слушает содержание, а следит за интонацией — мягкой, убедительной, немного уставшей. В какой-то момент их взгляды пересекаются — на секунду, не больше. Но хватает этой секунды, чтобы у Чонгука будто отключилось дыхание. Он откашливается, делает вид, что листает отчёт, возвращает себе маску рабочего спокойствия. — Итак, подытожим, — говорит Чимин. — Мы уложились в сроки, клиент доволен, показатели выше прогнозных на пятнадцать процентов. Отдел аналитики, — он поворачивается к Чону и произносит: — сработал идеально. — Взаимно, — коротко отвечает тот. — Без твоих корректировок ничего бы не вышло. Несколько секунд в зале висит тишина. Руководитель кивает, хвалит команду, звучит финальное: «отличная работа, господа». Люди начинают собирать бумаги, кто-то уже набирает сообщения, обсуждает предстоящий ужин. А между Паком и Чоном, как назойливая мелодия, тянется ощущение чего-то незавершённого. Когда зал постепенно пустеет, Чимин медленно закрывает ноутбук, явно не торопясь уходить. — Удивительно, — говорит он негромко. — Но я действительно горжусь этой работой. Нечасто так бывает. — Наверное, потому что делал её не один, — Чонгук откидывается на спинку стула. — Возможно, — Чимин смотрит на него чуть дольше, чем нужно, после чего повисает неудобная пауза. Через стеклянную стены видно, как над городом поднимается красное, характерное похолоданию солнце. — Знаешь, — наконец произносит Пак. — Я подумал… Мы же так и не отметили завершение проекта. — Хочешь шампанское прямо в офисе открыть? — усмехается Чон. — Или где-то в другом месте? — Не в офисе, — Чимин собирает в папку свои бумаги, а потом поднимает на друга взгляд. — На крыше. Как в тот раз. Он говорит это слишком естественно и утвердительно, без тени подтекста, просто, может быть, сам Чон слышит в этом «как в тот раз» то, что имеет для него слишком большое значение. — Вечером? — отворачивая взгляд, чтобы не раскрыть своего восторга от подобного предложения, уточняет Чонгук. — Вечером, — подтверждает Пак и, проходя мимо, в привычной себе манере чуть касается его плеча. И это так же обыденно, как и предложение отметить успешный проект наедине. Некий дружеский ободряющий жест, который внезапно становится более значимым, чем ранее. Таким тёплым и в то же время пронзающим, от которого в сердце случается сбой. Когда дверь за Чимином закрывается, Чонгук остаётся сидеть ещё пару минут, глядя в стол. В голове крутится фраза: «На крыше. Как в тот раз». Он почти виновато улыбается, ловя себя на мысли трепетного ожидания данной встречи, а потом шепчет себе под нос: — Да, как в тот раз. Только теперь это будет по-другому… *** Вечер снова стягивает город в мягкую, интимную тишину. Токио под ними светится и дышит, как огромный организм, который умеет радоваться жизни даже тогда, когда люди внутри него устали. Чимин сидит на краю дивана, опираясь локтями о колени, бутылка пива зажата между ладонями. Он смотрит куда-то в сторону оживлённой улицы, где огни машин тянутся длинными нитями. Пак выглядит так, будто мысленно не здесь, а часть его осталась где-то между перелётами, переговорами и гостиничными окнами. Чонгук же, наоборот, весьма сосредоточен. Он наблюдает за другом исподтишка, делая вид, что листает что-то в телефоне. На самом деле экран давно погас, а внимание полностью сфокусировано на старшем: на том, как Чимин медленно выдыхает, как чуть напряжены плечи под тканью пиджака, как пальцы время от времени сжимают бутылку сильнее, что выдает внутреннюю рефлексию, о теме которой так хотелось бы знать. — Ты сегодня тихий, — наконец говорит Чон, убирая телефон на стол. — Просто думаю, — Чимин усмехается уголком губ. — Это опасное занятие. — Для тебя — возможно, — мягко парирует Пак и переводит взгляд на младшего. — А для меня сейчас единственный способ не утонуть. Между ними зависает насыщенная чем-то, невысказанным пауза. Чонгук чувствует, как внутри медленно поднимается знакомое тепло, то самое, которое он уже две недели безуспешно пытается игнорировать. Он тянется за чипсами, стоящими на столе, желая хоть чем-то заполнить образовавшейся пробел в разговоре. — Осторожнее, — произносит Чимин. — Они рассыпаются. — Я буду аккуратен. Чонгук наклоняется вперёд, опираясь одной рукой о край стола, второй пытаясь подхватить пачку, которая действительно начинает скользить. В этот момент Чимин инстинктивно подаётся вперёд, чтобы помочь, и внезапно всё меняется. Младший оказывается слишком близко. Он нависает над Паком, опираясь ладонью буквально в нескольких сантиметрах от его бедра. Их лица находятся на уровне друг друга, дыхание смешивается, и между ними остаётся лишь тонкая прослойка воздуха, которая вдруг становится абсолютно ненужной. Чимин замирает. Чонгук тоже. Пакет с чипсами, которые секунду назад подхватил младший, падает на стол, и несколько кусочков рассыпаются по стеклянной поверхности, но, кажется, никто не обращает на это внимания. Время тянется до невозможности и вдруг останавливается на какой-то цифре, давая возможность что-то понять. У Чонгука перехватывает дыхание. Он слышит собственный пульс где-то в ушах и ощущает, как тепло от тела Чимина пробивается сквозь одежду. И хотя старший сидит неподвижно, его грудь поднимается чуть чаще обычного. Слишком близко. Опасно близко к неизбежной катастрофе. Чужие тёмные ресницы, на которые вдруг обращает внимание Чон, слегка подрагивают. Небольшая родинка у ключицы, что оголилась благодаря нескольким расстегнутым пуговицам, невольно притягивает взгляд. Но главное — это нехарактерно расширенные зрачки Чимина, в которых младший, кажется, видит себя. Постепенно в голове Чонгука оформляется чёткое и неприятно ясное понимание: Пак точно больше не укладывается в категорию «друг». Это не вспышка и не внезапное прозрение — скорее финальная точка. Своего рода медленно сложившаяся картина, где каждая мелочь вдруг встаёт на своё место: то, как он ждал его сообщений во время командировки; как ловил себя на раздражении, когда Ми отвлекала его от переписки; как начал замечать запах его парфюма раньше, чем голос; как слишком часто прокручивал в голове тот вечер на крыше, будто пытаясь найти в нём подтверждение собственным ощущениям. Чон смотрит на него с обожанием, нехарактерным для «просто друзей». На линию скулы, на чуть усталую складку между бровями, и четко отдаёт себе отчёт — внутри него давно происходит что-то, чему он просто не давал определения, потому что слово это слишком опасное. Потому что у него есть Ми. Потому что Чимин — старше, опытнее и вряд ли видит в нём кого-то большего, чем просто надёжного младшего коллегу и друга. И всё же тело не врёт. Оно продолжает реагировать быстрее разума. Ему хочется быть ближе. Хочется сократить это расстояние между диванами, между коленями, между дыханием. Хочется знать, какая кожа у Чимина под рубашкой. Хочется, чтобы тот посмотрел на него не внимательным рабочим взглядом, а так, как сейчас смотрят люди, когда внутри уже нет защитных конструкций. Но Пак делает вид, что просто сидит рядом, хотя самом деле — держит себя в руках и не хочет показывать это младшему. Он вдруг медленно выдыхает и чуть меняет позу, опираясь спиной о спинку дивана, тем самым делает расстояние между ними гораздо больше. Его движения кажутся Чону слишком плавными, но в то же время осознанными, словно Чимин тоже почувствовал, как воздух начинает накаляться и попытался справиться с возникшим напряжение. — Ты когда-нибудь думал, — произносит Пак, отводя взгляд от Чонгука и поднимая глаза к небу, — что люди на самом деле боятся не одиночества, а близости? — неожиданно возникает новый разговор не о работе, не о проектах, а о чём-то более общем, почти философском. — В каком смысле? — Чон чуть хмурится, поворачиваясь к нему. — В прямом, — Пак равнодушно делает глоток пива, словно несколько секунд назад ничего странного не происходило. — Быть одному проще. Ты отвечаешь только за себя. А когда рядом появляется кто-то важный, сразу включается ответственность. Страх всё испортить. Страх оказаться не тем. Чонгук слушает внимательно, чувствуя, как каждое слово ложится внутрь странно точно. — Думаю, люди боятся не близости, — отвечает он после паузы. — Они боятся потерять контроль. Потому что близость — это когда ты больше не управляешь ситуацией полностью. — Слишком взрослый ответ для твоего возраста, — усмехается Пак. — Это комплимент? — Возможно, — он наконец смотрит на Чонгука, и в этом взгляде появляется что-то тёплое и родное. — А ты? Ты боишься близости? Вопрос звучит будто между делом, но Чон чувствует, как внутри что-то сжимается. — Не знаю, — честно отвечает он, понимая, что обсуждать случившееся никто не будет, а Пак умело перевёл тему. — Наверное, боюсь жить наполовину. — Сильное заявление, ничего не скажешь. А главное смелое. Такое не каждый готов осмыслить, а потом и озвучить, — Чимин слегка приподнимает брови. — Я просто устал притворяться, что мне достаточно того, что есть, — пожимая плечами, заявляет Чон, искренне надеясь, что поймут подтекст. — Иногда кажется, что люди годами живут рядом друг с другом и так и не решаются быть по-настоящему честными. После подобных слов Пак отворачивается, снова переводя взгляд на город. Как же хотелось бы Чонгуку знать, что у того в голове. Старший слишком умён, чтобы не понимать намёки, но так же умело умеет уходить от разговоров, если того требует ситуация или его желания. Так что же это на самом деле — обход острого момента или ему просто нечего сказать? — Честность дорого стоит, Чон, — звучит с ноткой отчаяния. — Зато она освобождает. Между ними снова повисает пауза, наполненная чем-то гораздо более личным, чем просто послевкусие от обсуждения чего-то важного. Чонгук и так сказал больше, чем планировал, и теперь просто наблюдает, как Чимин явно прокручивает его слова внутри себя. — Иногда свобода пугает сильнее, чем клетка, — Пак слегка кивает, будто соглашаясь с чем-то своим. — Только если ты привык к стенам, — но Чонгук специально настойчиво смотрит на него, не отводя глаз. — Ты опасный собеседник, — меняя позу и на этот раз забросив ногу на ногу Чимин тихо усмехается, но выходит наигранно. — Ты просто не ожидал, — тут же добивает его Чонгук. После сказанного он вновь тянется за чипсами, будто пытаясь вернуть всё в более бытовую плоскость, заполнить паузу чем-то простым и безопасным, не понимая, что уже слишком поздно — внутри него окончательно сформировалось ощущение, от которого невозможно отмахнуться. Он хочет Чимина. Не как импульс. Не как фантазию. Он хочет его как человека, рядом с которым вдруг становится слишком настоящим всё остальное. Следующие три недели проходят в какой-то странной, почти детской, но в то же время взрослой игре, правила которой никто из них не озвучивал, но оба поняли и приняли без слов. Они не избегают друг друга. Наоборот — будто бессознательно ищут повод оказаться в одном пространстве. Совещания вдруг становятся интереснее, чем обычно, а обсуждение рабочих вопросов длиннее, чем требуется по регламенту. Чонгук ловит себя на том, что всё чаще смотрит не в презентацию, а на губы Чимина, когда тот говорит и невзначай облизывает их. Возможно тот делает это специально, а может, фантазия Чона уже снята с ручника и ушла в свободное плавание. Ещё он ловит чужой взгляд, а потом задерживается на нём неприлично долго, пока не замечает, что старший тоже это делает — потому что голос вдруг на секунду сбивается, а фраза заканчивается как-то нелепо и несвязно с общей концепцией выступления. Иногда Чимин специально поправляет очки, наклоняя голову чуть вбок, и Чон слишком хорошо понимает, что этот жест не совсем случайный. Или проходит мимо его стола, опять-таки, настолько близко, что ткань пиджака касается плеча младшего, оставляя после себя едва уловимый запах табака и чего-то пряного. Они оба делают вид, что ничего не происходит, но дело в том, что происходит всё. В лифте Чонгук уже сам встаёт чуть ближе, чем требует пространство. Чувствует тепло чужого тела сквозь ткань своей рубашки, а то время как Чимин не отстраняется, а лишь слегка выпрямляет спину, словно пытается доказать: «Я всё ещё держу ситуацию под контролем». На одном из совещаний их руки сталкиваются над папкой с отчётами. Касание длится меньше секунды, но ни один не убирает ладонь сразу. Пальцы остаются рядом, почти соприкасаясь, и в этой крошечной паузе воздуха больше, чем во всём конференц-зале. Иногда Чонгук замечает, как Чимин смотрит на него в момент, когда думает, что младший этого не видит. На удивление в его взгляде нет прежней наставнической строгости — только внимательность и что-то ещё, отчего под кожей будто пробегает табун мурашек. Они начинают шутить иначе. Реплики становятся чуть двусмысленнее, паузы — длиннее, а смех — искреннее, словно каждый проверяет, насколько далеко можно зайти, не называя происходящее вслух. И всё это выглядит невинно для посторонних. Всего лишь — два успешных коллеги и человека, давно привыкшие работать вместе. Никто не видит, как Чонгук, передавая Чимину чашку кофе, на долю секунды касается его запястья большим пальцем. Никто не замечает, как Пак однажды задерживает ладонь на плече младшего дольше, чем положено для дружеского жеста, а только потом нехотя убирает её. Внутри них растёт нечто, что уже невозможно назвать случайностью. Это медленно набирающее силу притяжение, которое больше не хочет прятаться под маской дружбы. Иногда вечером, оставаясь в офисе дольше остальных, они сидят в кабинете Пака и обсуждают проект, но разговор всё чаще уходит в сторону. К личным темам, к тому, что раньше не озвучивалось или было неактуально. Чимин слушает, слегка наклонив голову, а Чонгук замечает, что расстояние между ними сокращается само по себе — сантиметр за сантиметром, без чьего-либо конкретного решения. И каждый раз, когда их взгляды пересекаются, возникает ощущение, будто кто-то тихо поворачивает ручку двери, за которой уже давно нет замка. Они не понимают, или понимают, но не признают, что играют с огнём и ни один из них не хочет останавливаться. Обоим это нужно и важно. В один из таких вечеров офис привычно пустеет после того, как на часах возникает 18:00. За стеклянными стенами гаснут рабочие экраны, кто-то прощается в коридоре, лифты увозят людей вниз, а город за окнами медленно переходит в привычный ночной режим, зажигая вывески и витрины, словно подстраиваясь под чьё-то внутреннее состояние. Чонгук задерживается у себя в кабинете, потому что необходимо доделать отчёт, но на самом деле просто ждёт, сам не понимая, чего именно. Он слышит шаги Чимина ещё до того, как тот появляется в дверях, и, устремив взгляд в экран монитора, делает вид, что сосредоточен на работе. — Ты ещё здесь? — спрашивает Пак, опираясь плечом на дверной косяк. — Почти закончил, — Чонгук закрывает ноутбук. — А ты? — Хотел кое-что проверить по презентации. Если не против. Чимин проходит внутрь, снимает пиджак и вешает его на спинку кресла стоящего напротив стола, оставаясь в чёрной шёлковой рубашке с закатанными рукавами и выделяющимися через тонкую ткань сосками. Этот жест и его внешний вид почему-то цепляет младшего сильнее, чем он мог представить. Чон ловит себя на том, что следит за движением чужих рук, за тем, как натягивается ткань на предплечьях, и, тяжело сглотнув, заставляет себя отвернуться. Пак пододвигает стоящее неподалёку кресло и садится рядом за столом, просит снова включить ноутбук и открыть нужные файлы. Они яро обсуждают цифры, правки, формулировки, возвращаются к структуре презентации, спорят о процентах и графиках. Всё звучит весьма профессионально и по делу, но разговор постепенно теряет рабочую атмосферу. Чимин наклоняется ближе, когда указывает на цифры, его локоть фактически касается руки Чона, голос становится тише, будто рассчитан только на одного слушателя, и в какой-то момент младший перестаёт думать о диаграммах, ощущая тепло чужого плеча и отмечая, как меняется дыхание старшего рядом. Лёгкое прикосновение, почти незаметное, но от него внутри что-то сжимается, а собственное дыхание учащается. — Здесь лучше оставить прошлую версию, — говорит Пак, не поднимая головы. — Эта слишком агрессивная. — Согласен, — хрипит Чонгук, от переполняющих эмоций будто потерявший голос, и только потом понимает, как сексуально на самом деле это прозвучало. Чимин вздрагивает, но не отодвигается ни на сантиметр. Они сидят так несколько секунд — слишком близко для коллег и слишком долго для случайности. Чон ощущает тепло, исходящее от Чимина, улавливает знакомый запах парфюма, смешанный с чем-то бытовым, и понимает, что сейчас ему хочется не обсуждать презентацию, а просто повернуть голову и посмотреть на старшего в упор. Он обдумывает эту идею какое-то время и всё-таки делает это. — Эм… — как только Чимин замечает это, сразу медленно выпрямляется, встречаясь с младшим глаза. — Ты в порядке? — тихо уточняет он. — Просто устал, — говорит Чонгук, кивая, но ответ получается неубедительным даже для него самого. — Длинный был день. И тяжёлый. Пак внимательно смотрит на него, словно решая, верить в подобный ответ или нет, а потом неожиданно протягивает руку и легко касается его плеча. Не как коллега или начальник, а просто с заботой о близком человеке. — Тогда тебе стоит сделать паузу, — добавляет он, легонько массируя чужое плечо. От этого жеста Чонгуку становится сложно сосредоточиться на чём-либо ещё. Кожа под рубашкой реагирует на прикосновение, а внутри поднимается знакомая волна, которую уже невозможно игнорировать. Он нежно накрывает ладонь Чимина своей, делая это вроде бы машинально, хотя на самом деле просто перехватывает руку, чтобы поблагодарить. Пальцы Пака не ледяные, но ощутимо холоднее его собственных. Большой палец Чонгука непроизвольно сдвигается, мягко проходя по костяшкам, будто пытаясь этим жестом понять степень дозволенного. Он не останавливается, но действует так, словно двигается по минному полю — медленно поворачивает голову, не отрывая взгляда от лица Чимина, и осторожно, почти невесомо касается губами чужих пальцев, оставляя на коже тёплое дыхание. Чимин резко втягивает воздух и едва заметно дёргается от неожиданности, но руку не убирает, не вырывает, не отталкивает. Вместо этого внимательно смотрит на Чонгука, словно пытаясь в нём что-то разглядеть. Взгляд не раздражённый, не осуждающий, скорее изучающий и вопросительный. У Чонгука от расширяющихся зрачков в глазах Пака по коже проходит тихий электрический отклик. Он осознаёт, что перешёл границу, и странным образом не испытывает страха или стыда. Всего лишь волнующее наслаждение и предельную ясность происходящего. Рот открывается шире, и уже язык легонько касается прохладных пальцев, которые тут же захватываются горячими губами. — Чон… — впервые собственное имя звучит иначе. — Что ты?.. — а пальцы Чимина чуть сгибаются. Чонгук поднимает взгляд, видит, как губы старшего слегка приоткрываются, будто тот собирается что-то ещё сказать, но слова так и остаются внутри, а тишина снова погружает кабинет в какую-то интимную атмосферу. А самое страшное заключается в том, что внутри обоих всё меньше желания останавливаться. Губы продолжают скользить по костяшкам, задерживаются у основания пальцев, а вторая ладонь мягко ложится Чимину на предплечье, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжённые мышцы. В прикосновения младшего нет спешки или напора, только накопившееся к этому человеку нежность и желание быть вот так близко. Большой палец Чонгука перемещается на внутреннюю сторону запястья, туда, где пульс особенно ощутим, и плечи старшего чуть подаются назад, грудь поднимается чаще, а пальцы, всё ещё находящиеся в плену чужих губ, сжимаются сильнее, ведь он сам не до конца понимает, почему не отдёргивает руку. Просто смотрит на Чонгука так, словно пытается удержать равновесие между тем, что чувствует, и тем, что считает правильным. — Ты… — начинает Пак, но голос его подводит, отдавая лёгкой хрипотцой, а затем растворяясь в тишине кабинета. — Я знаю, — Чонгук тут же ловит его глаза и тихо произносит: — Дай мне секунду. Он чуть склоняется ближе, позволяя своему лбу фактически коснуться виска Чимина. Его дыхание скользит по щеке старшего, и на мгновение кажется, что всё живое и неживое осталось вне этого кабинета. Из кармана брюк Пака раздаётся резкий звук телефона, вырывающий обоих из состояния забытия. Чимин вздрагивает, будто его окатили холодной водой. Он резко отстраняется, вырывая ладонь из рук Чонгука, и быстро достаёт смартфон. — Чёрт… — выдыхает он, читая уведомление и проводя ладонью по волосам. — Сработала сигнализация в квартире. Видимо, датчик движения. Такое бывает, — Пак произносит это скорее для себя, чем для Чонгука, возвращая голосу привычную собранность. В его тоне вдруг появляется тонкая, но ощутимая, словно он спешно натягивает на себя прежний образ, дистанция. Чонгук болезненно наблюдает за этим, но не желает разрывать внезапно образовавшуюся связь. — Я могу поехать с тобой, — решительно говорит он. И прежде чем Чимин успевает возразить, продолжает: — Ми сегодня у родителей, так что… я свободен и готов составить тебе компанию. Мало ли что там. Чимин на секунду задумывается, прокручивая разные сценарии развития событий. И эта пауза тянется ровно столько, сколько нужно, чтобы оба поняли: это не про удобство и не про дорогу. Это про выбор — остаться в прежней безопасной дистанции или позволить тому, что уже произошло, продолжиться за пределами офиса. — Хорошо, — наконец кивает Пак. — Поехали. Сборы проходят быстро и в удивительной тишине. Чимин надевает пиджак, проверяет ключи, Чонгук выключает ноутбук и берёт свой. В лифте они стоят рядом, уже не касаясь, но продолжая иначе чувствовать присутствие друг друга. — Едем на моей. Потом я вызову тебе такси, — командует Пак, как только они оказываются на парковке. Он открывает Lexus, Чонгук, не споря, садится на пассажирское сиденье, пристёгивается, и салон наполняется смешанными ароматами парфюмов. Некоторое время они едут молча. Чон смотрит в окно, но видит не улицы, а профиль Пака, отражающийся на стекле, напряжённую линию челюсти, пальцы на руле — уверенные, собранные, будто ничего не произошло. Вот только дыхание у Чимина чуть глубже обычного, и это выдаёт его сильнее любых слов. — Прости за это… в кабинете, — — наконец произносит Чонгук, не отрывая взгляда от дороги. — Я не хотел ставить тебя в неловкое положение. — Ты меня не ставил, — отвечает Чимин после короткой паузы, чуть сильнее сжимая пальцы на руле, словно до сих пор ощущая тепло чужих губ. — Просто… не самый подходящий момент. Он не говорит «неправильно». Он говорит «не сейчас». И чтобы это ни значило, но именно эта разница в смыслах отзывается внутри Чонгука неожиданным теплом. Внезапно экран на панели загорается мягким светом, отображая входящий вызов на CarPlay. Высвечивается подписанный контакт администратора жилого комплекса, и Чимин нажимает кнопку на руле, не отрывая взгляда от дороги. — Да. Из динамиков раздаётся вежливый, слегка взволнованный голос. Женщина говорит спокойно, по протоколу, с той самой интонацией, за которой скрывается заранее прописанный сценарий. — Господин Пак, работала сигнализация. Служба охраны уже на месте. По регламенту они не имеют права входить в квартиру без владельца. Поэтому мы вас ждём. Чимин в ответ коротко подтверждает, что выехал и будет минут через двадцать, благодарит и завершает вызов, когда Lexus мягко входит в поворот. — Всё под контролем, — зачем-то произносит он, ведь разговор был на громкой связи и Чонгук всё слышал. — Охрана уже там. Просто ждут меня. Младший просто кивает, непроизвольно бросая взгляд на чужие пальцы, которые еще десять минут назад нежно целовал, испытывая трепет и волнение. Он хочет что-то сказать, но CarPlay загорается снова. Тот же женский голос рапортует теперь с уточнениями: датчик движения сработал в гостиной зоне, следов взлома не обнаружено, камеры не фиксировали посторонних, но по правилам они обязаны дождаться хозяина. — Понял. Я уже в пути, — отвечает Чимин и сбрасывает звонок. Неон скользит по лобовому стеклу, отражается в приборной панели, на секунду ложится на профиль Пака, делая его черты мягче, и Чонгук ловит себя на том, что ему хочется сказать что-то поддерживающее. Правда, вместо слов он просто остаётся рядом, ощущая вибрацию дороги и присутствие человека, который совсем недавно не убирал свои пальцы от его губ. — Извини, — говорит наконец Чимин. — Не самый романтичный вечер. — У тебя вообще редко бывают романтичные вечера, — Чонгук усмехается. — Ты слишком занят тем, чтобы всё держать под контролем. — Кто-то же должен это делать, — Чимин бросает на него усталый и слишком живой для просто коллеги взгляд, а потом они снова замолкают. Они подъезжают к жилому комплексу почти одновременно с третьим уведомлением — короткое подтверждение от администратора, что служба охраны ждёт у центрального входа. По сути эта информация бессмысленная, но, видимо, у обслуживающего жилищный комплекс персонала свои регламенты. Высотное здание встречает ровным светом фасадной подсветки и ухоженной территорией. Чимин въезжает в подземный паркинг, останавливается на своём месте, глушит двигатель и, открывая дверь, выходит из машины. Воздух здесь прохладнее, чем на улице и свежее, чем на паркинге офиса. У лифта в тёмной форме и с планшетом в руках их уже ждёт сотрудник охраны. Он вежливо кланяется, проверяет данные, уточняет номер квартиры и, получив подтверждение, сопровождает наверх. Двери лифта открываются на нужном этаже, выпуская несколько человек в длинный коридор с мягким освещением и ковровым покрытием. У квартиры уже ждёт второй сотрудник службы безопасности. Он докладывает стандартное: сигнал с датчика движения в гостиной зоне, внешних признаков проникновения нет, камеры в подъезде чистые. Чимин открывает дверь, пропускает охрану вперёд, на что те быстро осматривают помещение, проходя сначала в гостиную, потом кухню, в главную спальню и гостевую. Далее они следуют на огромный балкон, что больше походит на террасу, и через какое-то время возвращаются внутрь. Квартира поистине огромная даже для семьи из трёх человек. Именно поэтому Пак её покупал — желая обзавестись семьёй и устроить себе комфортный быт. — Всё на своих местах. Никаких следов взлома. Скорее всего, ложное срабатывание, — подытоживает один из сотрудников охраны. — Вероятно, кондиционер или сквозняк. Мы перенастроим чувствительность датчика. Пак благодарит, подписывает электронный отчёт, а через пару минут дверь закрывается, а замок деликатно щёлкает. И только теперь Чонгук по-настоящему ощущает, где они находятся и то, что они снова наедине, вдвоём. Правда, на этот раз это не кабинет Чона, а территории Чимина. Хозяин квартиры обыденно снимает пиджак, вешает его на спинку кресла, ослабляет галстук и проводит ладонью по затылку усталым, домашним жестом. — Извини за этот цирк, — говорит он, оборачиваясь к младшему. — Добро пожаловать в мой хаос. — У тебя слишком аккуратный хаос, — не удерживается от сарказма Чонгук, обращая внимание на идеальный порядок в квартире. Чимин проходит на кухню, включает мягкий свет под верхними шкафами и не оглядываясь, бросает через плечо: — Будешь что-нибудь пить? — Если у тебя есть что-то крепче воды — не откажусь. Пак незаметно усмехается от такой дерзости. Открывает один из шкафчиков, достаёт бутылку Yamazaki и два низких стакана, ставит их на остров, после чего тянется к холодильнику. Дверца открывается и он разочаровано вздыхает, потому с недавних пор в нём как правило слишком пусто. Всего пара бутылок воды, соусы, лимоны в контейнере, аккуратно сложенные упаковки с чем-то явно доставленным, но ничего похожего на нормальный ужин для взрослого мужчины. — Похоже, сегодня без гастрономических изысков, — задерживая взгляд на полках, будто сам удивляясь увиденному, констатирует Пак. Он закрывает холодильник и оборачивается к Чонгуку. — После расставания с… Я как-то перестал готовить. Клининг приходит два раза в неделю, еду в основном заказываю. Удобно… но не очень живо, — в голосе нет жалобы, просто констатация факта. Чонгук подходит ближе, облокачивается на край острова, наблюдая, как Чимин разливает виски. Янтарная жидкость мягко обволакивает стекло, наполняя кухню едва уловимым ароматом дерева и чего-то тёплого. — Ты выглядишь как человек, у которого дома всё есть, кроме желания возиться с кастрюлями. — Примерно так и есть, — уголки губ Чимина немного подымаются вверх, являя младшему кажется самую очаровательную улыбку. Почему он раньше её не замечал? Почему так не реагировал на этот уникальный голос, что очень выделяется из всех ему знакомых? Пак всё-таки открывает нижний ящик холодильника, достаёт контейнеры с остатками вчерашнего ужина: тонко нарезанное wagyu, уже подготовленный тунец, рядом оказывается прошутто и салями. В шкафу он находит небольшую упаковку миндаля и достав черные тарелки раскладывает всё это слишком аккуратно, фактически автоматически, словно привычка к порядку сильнее внутренней усталости. — Не бог весть что, — удивляясь, что в принципе ему нашлось что предложить на закуску, Пак ставит тарелки на стол. — Но для экстренного вечера сойдёт. Чонгук берёт стакан, делает первый глоток. Вязкое тепло медленно стекает сначала по гортани, а потом расходится по груди. — Ты сейчас сказал это так, будто мы планировали дегустацию, а не опрокинуть пару стаканчиков виски. — Сначала иди руки помой, дегустатор, — фыркает Чимин открывая кран и прыская из дозатора жидкое мыло. Он тщательно моет руки, рассматривая свои пальцы и на несколько секунд зависает в своих мыслях о произошедшем час назад. Хорошо, что этого не видит младший, который пошел мыть руки в ванную. Ему пока не стоит знать, что тот момент стал приятным и для самого Пака. Чонгук возвращается с ванной, вытирая руки полотенцем, и на секунду задерживается у входа в кухню, наблюдая за Чимином, что стоит к нему спиной. Тот всё ещё находится у раковины, машинально стряхивает капли воды с пальцев и медленно выдыхает, будто вместе с этим жестом пытается отпустить напряжение последних часов. — Ты слишком долго моешь руки для человека, который говорит, что ему всё равно, — бросает он почти шутливо подходя ближе и беря свой стакан. Он устраивается напротив, опираясь бедром о край острова. — Это профессиональная деформация, — Чимин оборачивается, отвечая весьма спокойно и равнодушно. — Когда вокруг слишком много хаоса, начинаешь цепляться за мелочи. Пак вторит младшему, взяв свой стакан делает небольшой глоток и, не глядя, протягивает Чонгуку тарелку с мясом. — Ешь, давай, а то быстро опьянеешь. — Да ладно, — тот берёт тонкий ломтик wagyu пальцами, демонстративно кладёт его в рот, медленно пережёвывая и позволяя вкусу раскрыться. Он неожиданно подмечает, что следит не за едой, а за тем, как Чимин смотрит на него. Не пристально, не оценивающе, а так, словно проверяет, комфортно ли ему здесь, в этом пространстве и в его компании. — Ты не всегда был такой… заботливый. — тихо добавляет. — Я заботлив только с теми, кто не притворяется, — отвечает Пак после короткой паузы. Они продолжают пить и закусывать. Разговор течёт лениво, без чёткой темы, перескакивает с рабочих мелочей на город, на смешные случаи из прошлых командировок, на то, как Чимин однажды перепутал районы Токио и полчаса искал нужное здание, упрямо отказываясь включить навигатор. Чонгук смеётся, то опираясь на столешницу, то наклоняясь вперёд, и в какой-то момент его колено случайно касается колена Пака. Возможно случайно, а может быть и нет. Чимин не реагирует, будто не замечает этого. Он просто продолжает говорить, но голос становится тише, а расстояние между ними — незаметно меньше. Чон ощущает нарастающий внутренний жар, который распространяется по всему телу, как яд. Он ставит стакан на столешницу, проводит пальцами по краю тарелки и смотрит на губы Чимина так же, как в офисе — внимательно, словно пытаясь представить их тепло на собственной коже. — Ты устал, — говорит Пак, замечая этот взгляд. — Может тебе пора домой? Я могу вызвать такси. Но Чонгук медлит с ответом. Он не хочет домой, он не хочет чтобы такси его увезло в пустую квартиру, в которой даже если бы сейчас была Ми, все равно не было бы так тепло, как рядом со старшим. Он поднимает взгляд. Чёрные глаза смотрят на Чимина из-под чуть подрагивающих ресниц — так открыто выражая свои желания, без попытки спрятать то, что давно перестало быть просто любопытством. В этом взгляде нет вызова, нет игры, лишь тихая просьба, оформленная в дыхании и напряжённой линии губ. И Чимин видит это. Видит, как младший слегка наклоняет голову, как плечи остаются неподвижными, будто всё тело замерло в ожидании разрешения. Видит, как Чон смотрит на него так, словно прямо сейчас собирается сделать шаг, но ещё оставляет право отступить. Это будоражит, и у Пака на секунду сбивается собственное дыхание. Он вдруг ясно понимает, что этот взгляд больше нельзя считывать как дружеский, нельзя списать на алкоголь или усталость. В нём слишком много телесного тепла, слишком много внимания к деталям его лица, слишком много откровенного желания. Но самое странное — внутри не возникает сопротивления. Только осознание, что между ними что-то изменилось. Вернее — изменилось всё. Он больше не может смотреть на Чонгука как на младшего коллегу, как на человека из рабочей системы координат. Перед ним сейчас мужчина, который стоит слишком близко, смотрит слишком внимательно и уже не прячет того, что происходит внутри него. Чимин делает медленный вдох. В памяти всплывает кабинет, пальцы у губ, то короткое мгновение, которое он потом пытался разложить по полкам и объяснить себе рационально пока они ехали к нему домой. На мгновение он решил, что это случайность. Импульс. Перенапряжение. Теперь — точно нет. Он сам разглядывает Чонгука иначе — не оценивая, не анализируя, а позволяя взгляду скользить по линии скул, по чуть приоткрытым губам и небольшой родинке под нижней, по напряжённой шее, где сейчас пульсирует вена. Отмечает, как младший дышит, как едва заметно сжимает пальцы на краю столешницы, будто сдерживает себя. И это становится опасно, потому что Пак чувствует ответное движение внутри, хотя и считает его не совсем нормальным. — Чонгук… — произносит он негромко, фактически шепотом. Младший реагирует мгновенно, делает шаг вперёд и захватив Чимина за затылок, притягивает к себе резким, но удивительно точным движением, словно боялся, что ещё секунда промедления разрушит это хрупкое равновесие между ними. Ладонь ложится в волосы Пака, пальцы сжимаются у основания черепа, удерживая, не позволяя инстинктивно отстраниться. — Ты… — старший громко сглатывает, кадык дёргается слишком заметно, выдавая его сильнее любых слов, а губы непроизвольно приоткрываются, пропуская более глубокий вдох. Наклоняясь мучительно медленно, не спеша, Чон словно даёт старшему последнюю возможность положить этому конец и останавливается в нескольких миллиметрах от его губ. Так близко, что Чимин ощущает тепло чужого дыхания на своей коже, различает запах виски и едва уловимую ноту парфюма. — Мне же не кажется, правда? — шепчет Чонгук, голосом, в котором больше уязвимости, чем смелости. Чимин хочет отстраниться и это почти автоматическая реакция, схожая на отголосок привычного контроля и попытка вернуть всё в безопасные рамки, но ему не дают. Захват широкой ладони оказывается слишком сильным и настойчивым, а в следующий миг Пак вдруг осознаёт, что вторая рука Чонгука уже лежит у него на талии, притягивая его тело вплотную, стирая последние сантиметры дистанции и оставляя между ними только тревожное дыхание. Чужая ладонь на пояснице, тёплое давление бёдер, напряжение в груди — выбивает из него остатки рациональности. Он замирает, фактически не дыша. Сердце поднимается куда-то к горлу, а тёмные глаза напротив, дают понять, что отступить сейчас будет больнее, чем остаться. В конце концов они взрослые люди, способные делать выбор и нести за него ответственность. К тому же зачем эти игры в недотрогу, у которого в последнее время накопилось слишком много вопросов к себе и слишком много фантазий касательно младшего. — Не кажется… — выдыхает он почти неслышно и Чонгук отвечает не словами. Он наконец сокращает это микроскопическое расстояние, позволяя губам коснуться губ Пака. Легко, осторожно, будто проверяя реальность. Поцелуй получается почти невесомым, больше похожим на прикосновение, чем на требование, но в нём слишком много смысла, чтобы списать его на глупость или бессмысленный порыв. Чимин закрывает глаза всего на секунду и её хватает, чтобы позволить себе ответить на то, что оказалось весьма волнительно и приятно. Правда в его случае, получается чуть больше страсти, чем он хотел бы показать. Секунды превращаются в минуты, поцелуй быстро перестаёт быть осторожным, потому что губы двигаются увереннее, глубже, дыхание сбивается. Чонгук уже не удерживается от того, чтобы слегка наклонить голову, углубляя контакт, позволяя языку скользнуть по краю чужих губ, будто проверяя, насколько далеко ему позволят зайти. Пак отвечает почти сразу, больше не думая и не анализируя, а просто поддаваясь этому безобразию, имя которому он дал ещё в начале. Тихий, сорвавшийся с его губ звук растворяется в закрытом помещении, когда он сам притягивает Чона ближе за ворот рубашки, ощущая, как их тела соприкасаются уже не случайно, а намеренно. Грудь младшего прижимается к его груди, а бёдра находят удобное положение, стирая последние остатки дистанции. Они медленно трутся друг о друга, постанывая в унисон, будто ищут точку равновесия, кажется выезжая исключительно на инстинктах. Чонгук крепче удерживает Пака за талию, пальцы сжимаются притягивая ещё ближе, а поцелуи становятся жаднее, насыщеннее, наполненные тем самым напряжением, которое копилось между ними неделями. Чимин чувствует как младший реагирует на него не веря в возможность подобной отдачи. Напряжение между их бёдрами становится слишком ощутимым, дыхание заметно Чона тяжелеет, а ладони на собственной пояснице начинают двигаться медленнее, увереннее, будто переставая себя сдерживать. И именно в этот момент Пак резко отталкивает младшего от себя, бесцеремонно разрывая поцелуй. Прижимается своим лбом к чужому, пытаясь выровнять дыхание пока собственные пальцы всё ещё сжаты в рубашке Чонгука. Закрывает глаза на долю секунды, собирая себя по кускам, и только потом тихо произносит: — Чон… подожди, — рука ложится на грудь младшего, не отталкивая, а скорее фиксируя момент, потому что внутри уже слишком много ощущений, слишком много правды, чтобы делать вид, будто это просто вечер с виски. — Нам нужно… Он открывает глаза и встречается с этим тёмным, расплавленным взглядом напротив, делая окончательный вывод — той точки, где Чонгук был просто младшим коллегой, больше не существует. Она осталась где-то в офисе, между презентациями и отчётами. Здесь же, на его территории, среди тёплого света кухни и мраморного пола, перед ним стоит мужчина, которого он уже не может разложить по привычным категориям. Чимин медленно отстраняется на шаг, всё ещё удерживая Чона за запястье, будто боясь потерять контакт окончательно, и делает глубокий вдох. — Нам нужно остановиться, — говорит он тихо, не опуская взгляда. — Хотя бы на минуту. И если откинуть все предубеждения, сказав себе правду — в этих словах нет отказа. Всего лишь попытка не дать этому моменту снести их обоих с орбиты быстрее, чем требуют обстоятельства. — Уже поздно. Такси сейчас будет ехать вечность. Оставайся, — предлагает Пак, не подразумевая ни малейшего подтекста, скорее как рациональное решение взрослого человека, чем как приглашение продолжить то, что они только что с трудом остановили. Чонгук на секунду застывает, не спорит, а просто кивает, принимая это как факт и лучший вариант, ведь на часах уже за полночь. Дома его никто не ждёт, машина осталась на парковке офиса, да и садиться после выпитого за руль было бы глупостью, а с вызовом такси действительно будут проблемы. — Если тебе ок — я согласен, — добавляет он к кивку, желая удостовериться в решительности предложения старшего. — Если было бы не ок, вряд ли предложил бы, — отвечает Чимин. — Знаешь, я в последнее время стараюсь делать исключительно то, чего мне поистине хочется, — он резко отворачивается и направляется в сторону коридора, потому что сейчас в словах действительно появляется лёгкий намёк. — Гостевая готова. Полотенца в шкафу, справа от ванной. Раздав указания, Пак дожидается, когда младший уходит в своё сегодняшнее убежище и, взяв открытую бутылку виски и стакан, удаляется в свою спальню. Он тихо закрывает за собой дверь, ставит стакан и бутылку на прикроватную тумбу и медленно опускается на край кровати. Верхний свет не включает, потому что достаточно мягкого сияния города, просачивающегося сквозь панорамные окна. В комнате так же идеально убрано, как и во всей квартире: идеально заправленное покрывало, аккуратно разложенные подушки, минималистичная мебель, в которой нет ничего лишнего. Пространство, созданное для спокойствия и семейного уюта, которое сегодня, как и в последнее время, ощущается слишком пустым. Он по инерции делает ещё один глоток виски, уже не чувствуя вкуса, лишь обжигающую горло жидкость. Хотя алкоголь и наполняет грудь теплом, но не притупляет мыслей, наоборот, словно снимает последний защитный слой. Чимин откидывается назад, упираясь ладонями в матрас, и прикрывает глаза. В голове тут же всплывают губы Чонгука. То, как они касались его собственных — сначала осторожно, почти нерешительно, а потом глубже, увереннее, будто младший задолбался спрашивать разрешения и просто позволил себе быть честным. Всплывает давление ладоней на пояснице, тепло чужого тела, этот тихий звук, сорвавшийся у него самого, который он так и не смог бы объяснить рационально. — О, господи… — Пак шумно выдыхает и поднимает руку к лицу. Подушечками пальцев медленно касается своих губ, будто проверяя реальность ощущений. Кожа всё ещё помнит это прикосновение. Или, может быть, память слишком жива, чтобы позволить ему отделаться простой логикой. Чимин проводит большим пальцем по нижней губе, на секунду задерживается, ища в своём же жесте слишком много признания. Это так глупо и неправильно, но в то же время распаляюще опасно. Он всегда умел вовремя останавливаться. Всегда умел расставлять границы, возвращать себя в привычное состояние «я справляюсь». Но сейчас, сидя в собственной спальне с бокалом Yamazaki и мыслями о мужчине, который спит через несколько дверей от него, Чимин вдруг ясно понимает — этот вечер выбил его из привычной траектории. И он не злится на себя. И даже не корит за неправильность собственных желаний. Просто ощущает странную, почти болезненную уязвимость. Чонгук не должен был на него смотреть. Не должен был так целовать. И уж точно не должен был заставлять его чувствовать себя живым после стольких месяцев эмоциональной пустоты. Это удивительные ощущения, которые и вовсе Чимин не испытывал в жизни. Он допивает стакан почти залпом, не ради наслаждения — ради эффекта, и только через какое-то время понимает, что перебрал ровно на тот уровень, когда тело становится тяжелее, а мысли — честнее. Небрежно поставив пустой стакан на тумбу Пак, слегка пошатываясь, направляется в душевую, что находится возле его спальни. По пути стягивает с себя вещи, разбрасывая их по сторонам, автоматически протягивает руку к выключателю и включает свет, тут же заходя в стеклянную кабину и открывая воду. Прохладные струи с силой обрушиваются на его разгорячённые плечи и затылок. Чимин наслаждается несколько минут этой прохладой, надеясь, что это поможет прийти в себя, но вода стекает по спине, по ключицам, по груди, собираясь каплями на коже. И вместо ожидаемого облегчения в голове вновь всплывает Чонгук. Причём не абстрактно, а весьма конкретно: его ладони, уверенно притягивающие за затылок и талию, томный взгляд из-под ресниц и тот момент, когда дыхание стало общим. Чимин упирается ладонями в кафель, снова направляя голову под струи, и закрывает глаза. Он убеждает себя, что это просто алкоголь, перенапряжение и одиночество, которое слишком долго было фоном его жизни. Но тело не соглашается с рациональными объяснениями. Под прохладной водой воспоминания становятся ярче, ощущения — острее, и он ловит себя на том, что слишком ясно представляет, как это было бы, если бы Чонгук сейчас стоял за его спиной, если бы чужие руки снова нашли его талию, если бы губы коснулись шеи, медленно и намеренно. Опасная мысль, от которой по позвоночнику проходит знакомая волна, а внизу живота ощущается возбуждение. Пак резко выдыхает, проводит ладонями по своей влажной коже, будто пытаясь стереть с себя эти образы, но выходит ровным счетом наоборот — он слишком остро чувствует собственное тело, каждый нерв и неожиданно ясно осознаёт, насколько сильно возбуждён. — Да ладно… — от этого открытия становится почти смешно и в то же время страшно, потому что Чимин стоит под душем, позволяя воде стекать по спине, и думает о мужчине, который спит через несколько дверей от него и с которым они столько времени были друзьями. — Чон, — стонет Пак, зажимая пальцами член, и с мыслями о младшем начинает плавно водить рукой по стволу. — Чёрт бы тебя побрал… — привычная мастурбация приобретает другой окрас, особенно тогда, когда Чимин представляет ладонь Чонгука на своём члене. Он резко останавливается, будто внезапно опомнившись, убирает руку и делает глубокий вдох, разрешая прохладной воде ещё несколько секунд стекать по плечам и спине. Сердце колотится как сумасшедшее, дыхание сбито, а внутри всё пульсирует от того, насколько далеко его только что унесло. Выключая воду, Чимин берёт полотенце и обматывает его вокруг бёдер, в этот раз абсолютно не заботясь, насколько неаккуратно оно сидит. Он проходит по спальне, так же не включая свет и впервые за этот безумный вечер решая не думать о последствиях. Мысль формируется достаточно быстро и главное — окончательно. Он не возвращается к кровати с намерением лечь спать. Наоборот — он выходит в коридор, уверенно идёт босиком, чувствуя собственный пульс в висках. Останавливается у двери гостевой спальни ровно настолько, чтобы спросить себя, действительно ли он готов это сделать. И ответ приходит незамедлительно, поэтому Чимин тихо открывает дверь. В комнате царит полумрак. Чонгук лежит на боку, поверх одеяла, одна рука заброшена за голову, а другая покоится под подушкой. Его дыхание ровное, уже сонное, но неглубокое. Он выглядит непривычно спокойным без своей обычной эмоциональности, без защитных слоёв. Пак подходит ближе и останавливается у кровати. Смотрит на младшего несколько секунд, в очередной раз давая себе шанс остановиться, и всё-таки негромко произносит: — Чон… Младший шевелится, медленно открывает глаза, сначала не понимая, что происходит, а потом фокусируется на нависшем над ним силуэте. — Чимин?.. — голос хрипловатый от сна. Но Пак не отвечает, он просто наклоняется, кладя свою тёплую ладонь Чонгуку на щёку. Жест выходит весьма уверенный, уже без сомнений, и прежде чем младший успевает что-то сказать, Чимин подаётся вперёд и целует его. В этот раз без осторожности и колебаний. Губы прижимаются к губам сразу глубже, чем на кухне, будто всё, что они тогда сдержали, возвращается одним этим движением. Чон сначала замирает от неожиданности, а потом подаётся навстречу, приподнимаясь на локте, отвечая так же instinctively, как дышит. Поцелуй получается насыщенным, почти отчаянным, скорее даже жаждущим и достаточно долгим. В ход идут языки и всё та же крепкая ладонь младшего, что снова ложится на чужой затылок, притягивая Пака ближе к себе. Чимин отстраняется первым, виновато смотрит на Чонгука сверху вниз, тяжело дыша. Полотенце всё ещё держится на бёдрах, хотя и натянуто от возбуждения слишком сильно. Его грудь поднимается чаще, а взгляд говорит больше, чем любые объяснения. — Прости… — тихо выдыхает он, хотя на самом деле не чувствует раскаяния, а просто хочет получить реакцию на свои слова. — Я просто… не смог. Чонгук не отвечает, лишь резко тянется рукой, перехватывает Пака за запястье, удерживая на себе внимание, и смотрит на него так, будто этот поцелуй уже изменил что-то необратимо. Но Чимин мягко высвобождает руку и отступает. — Спи, — говорит почти шёпотом. — Утром поговорим, — поднимается с кровати, желая уйти. Однако Чонгук полностью переворачивается на спину, являя старшему своё возбуждение, безапелляционно выделяющееся в боксерах, и пристально смотрит на полотенце, обвёрнутое вокруг чужих бёдер. Взгляд устремлен в район паха, где так же, как и у него, пульсирует стоящий член. — Не уходи, — просит он, протягивая руку Чимину. — Я не знаю, как это должно быть… У меня нет опыта, наверное, как и у тебя… Но я бы хотел попробовать кончить вместе, пусть даже если с помощью моей руки. *** Сознание возвращается медленно, как будто кто-то аккуратно поднимает плотные шторы внутри головы, срывая ткань слой за слоем. Сначала слышится приглушённый шум города за стеклом, потом глаз касается свет, пробивающийся сквозь неплотно задвинутые шторы, и только после этого — тяжёлое, вязкое ощущение собственного тела. В висках тупо пульсирует боль, во рту сухо, а плечи кажутся непривычно напряжёнными, словно ночью Чимин не спал в позе, в которой тело расслабляется. Он морщится, открывает глаза и несколько секунд просто смотрит в потолок, пытаясь собрать себя в единое целое, и в какой-то момент осознаёт — это не его спальня, а гостевая, где вчера должен был спать Чонгук. Флешбеки приходят через детали: чужие руки на бёдрах и члене, свой громкий стон, который тут заглушается влажными губами и языком. Вязкая жидкость у себя на животе и весьма ощутимый укус в области шеи, который Чонгук себе позволил во время их общего оргазма. — О май гад! — стонет Пак, ощущая их смешанные запахи на постельном белье. Он поворачивает голову, глазами ища младшего, но понимает, что лежит один на кровати. Медленно вытягивает руку, нащупывая краешек одеяла, пальцы погружаются в мягкую ткань, но прикосновение не приносит покоя, лишь возвращает к телесным воспоминаниям, которые будто бы размыты утренним светом и вязкой усталостью в мышцах. В висках ещё отзывается тяжёлый пульс, словно эхо ночи, в которой всё происходящее растворилось в полутонах, так и не оформившись в чёткую реальность. Чимин ощущает, что простыня под ним слегка влажная, где-то на бедре ещё тёплый след чужого поцелуя или укуса, но в голове всё стягивается в мучительную петлю сомнения: неужели это действительно было? А может, это всего лишь продуманная до мелочей фантазия, вызванная жаждой ласки и одиночеством? С усилием поднимаясь, Пак чувствует, как кости немного хрустят, а мышцы протестуют против любого движения. Голова кружится, но он всё равно скользит ногами по полу, находит взглядом полотенце, небрежно брошенное у самого края кровати, и, медленно наклонившись, подбирает его. Ощутив под пальцами шероховатую текстуру ткани, Чимин накидывает полотенце на бёдра, позволяя толстой махре скрыть часть тела, будто прикрываясь от стыда за собственные действия. Двигаясь на ощупь и ощущая гладкую прохладу паркета босыми ступнями, он выходит в коридор, задерживает дыхание, словно боится спугнуть остатки сна. С опаской выглядывает из-за угла, осматривая квартиру. Она встречает его пустотой: ни звука, ни шороха, ни запаха утреннего кофе, ни даже намёка на чьё-то присутствие. На кухне идеально чисто — ни одной кружки, ни одной крошки, ровные линии света ложатся на столешницу, и в этом утреннем спокойствии есть что-то тревожное, хотя это всего лишь воздух переполнен ожиданием от собственный мыслей. Пак медленно проходит мимо гостиной. Диван безукоризненно ровный, подушки на своих местах, плед аккуратно сложен на подлокотнике. На балконе тоже пусто, даже шторы не шевелятся от сквозняка, словно ночь не оставила после себя ни малейшего следа чужого присутствия. Ни сумки, ни ключей, ни туфлей Чонгука у двери — всё свидетельствует о том, что в квартире кроме него никого нет и, возможно, и не было. — Я, видимо, с ума схожу, — шепчет Чимин, но в ту же секунду ощущает еле уловимый запах сладковатого парфюма, растворённый в утреннем воздухе, который ему очень хорошо знаком. — Вот чёрт… — стонет он, прислонившись плечом к стене и позволяя прохладному гипсу остудить разгорячённую кожу. В груди сжимается что-то странное, горькое, потому что все детали — смятые простыни, брошенное полотенце и рассеянный запах парфюма Чонгука — всё подтверждает присутствие тут младшего прошлой ночью. — Чёрт, чёрт, — он медленно выдыхает, прикрывает глаза, прислушивается к тому, как сердце глухо стучит в груди. — Только этого не хватало… *** Утро у Чонгука начинается гораздо раньше, чем ему хотелось бы, хотя сегодня и выходной. Город ещё только просыпается после бурной пятницы, когда он закрывает за собой дверь собственной квартиры и на секунду замирает в прихожей, позволяя тишине поглотить себя после уже шумной улицы. Рука сама тянется в карман классических брюк и достаёт телефон. Несколько секунд Чон смотрит на экран, будто обдумывая простую мысль, но так и не решается преобразовать её в смс. Телефон ложится на консоль в прихожей, а вместе с ним уходит и лёгкое напряжение, которое Чонгук до этого испытывал. — Ми? — окликает он, проверяя, не вернулась ли его девушка раньше времени, но в ответ лишь тишина. — Отлично. Чон медленно снимает туфли, аккуратно ставит их на полку, привычным движением проводит рукой по вороту пиджака, стягивая его с плеч. Пиджак временно отправляется на спинку стула, следом галстук, а потом и брюки. Рубашка расстёгивается уже на ходу, пока он, захватив костюм с собой, уходит по коридору в сторону спальни. Вещи вешаются в шкаф автоматически — привычка, выработанная годами, которую он приобрёл, работая в Kawabe Creative Group, где существует свой дресс-код. И хотя квартира встречает его спокойствием и ровным утренним светом — в голове всё ещё слишком много ночи, которую так сложно выбросить из собственных мыслей. Он всю дорогу думал о Чимине в такси, размышлял о том, что будет дальше, а так же прокручивал наверно пятьдесят сценариев развития событий. С каждым из них в душе холодело от страха — а что будет, если Чимин его оттолкнёт? Если старший просто накидался лишнего и решил уйти во все тяжкие? С этими мыслями Чон проходит в ванную, открывает кран и какое-то время следит за водой, медленно наполняющей глубокую ванну. Тёплый пар начинает подниматься над поверхностью, заполняя пространство мягкой влажной дымкой. На полке стоит небольшая умная колонка — та самая, что автоматически синхронизируется с его телефоном. Чонгук касается сенсорной панели и тихо произносит: — Включи музыку. Колонка отзывается коротким сигналом, и через секунду в ванной начинает звучать спокойный плейлист, что-то из атмосферного lo-fi, прекрасно дополняющего шум воды. Чонгук снимает рубашку и нижнее бельё, которые летят в стиральную машину. Её дверца тут же захлопывается, а через минуту начинает тихо работать программа быстрой стирки, пока Чон медленно опускается в ванну. Тёплая вода обволакивает тело, плечи постепенно расслабляются, напряжение последних часов начинает уходить из мышц. Он устраивается удобнее, запрокидывает голову назад и закрывает глаза, позволяя музыке и воде сделать своё дело. Несколько минут проходит в почти полной неподвижности, но мысли о вчерашнем вечере и ночи всё равно не отпускают. В памяти снова всплывает образ Чимина — не тот, каким он бывает в офисе, безупречно идеальным, собранным и зачастую деловито серьёзным, а другим. Тем, как был этой ночью: растрёпанные волосы, спадающие на лицо, влажная кожа, томный, жаждущий взгляд, в котором впервые не было дистанции. Даже от воспоминаний в горле пересыхает. Чонгук медленно проводит ладонью по лицу, спускается пальцами по шее к груди, словно пытаясь стряхнуть с себя эти безумные образы, но выходит ровно наоборот. Флешбеки становятся только ярче. Он вспоминает, как старший стоял у его кровати, как наклонился и поцеловал его так, будто давно хотел сделать именно это. Чонгук тихо выдыхает, пока пальцы сжимают сосок, и потихоньку прокручивает его, играясь с торчащей от возбуждения горошиной. Вторая рука скользит ниже, лениво проводя по влажной коже живота, и Чон ловит себя на том, что снова хотел бы оказаться рядом с Чимином. Услышать его хрипловатый от возбуждения голос, почувствовать уверенно ложащуюся на щеку ладонь. Кажется, мысли теперь невозможно остановить, а тело откликается раньше, чем сам он успевает себя запарковать. — Чимин… — шепчет он, запрокидывая голову назад и выгибаясь в спине, как только ладонь достигает эрегированного члена. — О господи… Чимин… — пальцы медленно сжимаются вокруг в кольцо, а ладонь начинает плавно двигаться. И хотя глаза по-прежнему закрыты, Чон представляет уже не ванную комнату, не собственную квартиру, а того, о ком думал всю дорогу домой. Образ спящего Чимина всплывает слишком ясно: опухшие от поцелуев губы, растрёпанные по подушке светлые волосы, оголённые острые ключицы и грудь, усыпанная засосами и укусами, которые оставил сам Чонгук. Вода тихо колышется от плавных движений руки, приближая его к финалу, в какой-то момент зубы больно прикусывают нижнюю губу, когда Чон вспоминает, как, обхватив член Чимина и свой, помогал им обоим достичь оргазма. Как Пак стонал от удовольствия, а у него самого искры, кажется, полетели из глаз, потому что так ярко он ещё никогда не кончал. Музыка продолжает играть где-то на фоне, а Чонгук понимает одну простую вещь: он хочет именно Чимина, хотя это его первый опыт с мужчиной и вообще непонятно кто из них актив, а кто пассив. У старшего темперамент не хуже самого Чонгука, но эта ночь изменила слишком многое, и в первую очередь — его самого. — Милый, — врывается женский голос откуда-то со стороны, от чего Чонгук резко распахивает глаза, вздрагивает и начинает бултыхаться в воде, понимая, что был пойман на горячем. — Ты так скучал по мне? Музыка всё ещё тихо льётся из колонки, вода колышется от его неловкого движения, а сердце вдруг начинает колотиться так громко, будто его можно услышать за пределами ванной. — Ми… — выдыхает он, пытаясь быстро прийти в себя и опуская руки в воду, словно это может скрыть то, что слишком очевидно. Девушка стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на него с той самой полуулыбкой, в которой больше игривости, чем неловкости. На ней шерстяной слегка растянутый свитер и джинсы, а волосы собраны в небрежный хвост. Её привычный дорожный образ, когда она совсем не заморачивается. — Ну надо же, — тихо усмехается она, проходя чуть ближе. — Стоило мне уехать на одну ночь… Чонгук проводит ладонью по мокрым волосам и отводит взгляд, делая вид, что больше занят водой, чем её словами. — Ты сказала, что вернёшься вечером, — спокойно отвечает он. — А я решила сделать сюрприз, ведь сегодня суббота и мы могли бы больше провести времени вместе, — пожимает плечами Ми и, склонив голову набок, снова смотрит на него. — Но похоже, я не вовремя. Слова произносятся легко, почти шутливо, будто происходящее кажется ей даже немного лестным. Ну, по крайней мере, ей так кажется. — Или как раз вовремя, — добавляет она, тихонько смеясь. Чонгук ничего не отвечает на это напрямую. Он лишь тянется к краю ванны, берёт полотенце и перебрасывает его через плечо, будто собираясь выходить, искренне надеясь, что она не так давно попала в квартиру и не слышала, кого именно во время мастурбации представлял её парень. — Как у родителей? — переводит он разговор так же спокойно, словно ничего особенного не произошло. Ми фыркает, понимая этот манёвр, но всё же подыгрывает: — Шумно. Мама всё ещё уверена, что мы должны пожениться до тридцати. — Похоже на неё, — коротко усмехается он. Она садится на край стиральной машины, разочаровано наблюдая, как Чонгук выбирается из ванны. Видимо, он просто снимал стресс, и её резкое появление испортило ему весь настрой. Жаль. — Раз уж сегодня выходной… — начинает она, лениво болтая ногой. — Может, проведём день вместе? Сходим куда-нибудь. Позавтракаем, потом кино или парк, — предложение звучит легко и естественно, как что-то привычное, что они раньше делали постоянно. — Можно, — отвечает Чонгук, заворачивая бёдра в полотенце. В данный момент ему хочется немедленно исчезнуть из ванной, потому что понимания, как именно себя вести, у него нет. Ситуация могла бы иметь логичное продолжение, если бы в его желаниях была именно Ми. Но реальные мысли всё равно ускользают в другое место. К светлой спальне. К растрёпанным волосам на подушке. К губам, которые ночью произносили его имя совсем иначе. Он будто бы слушает рассказ Ми, пытается кивать в нужных местах, отвечая короткими фразами, чтобы не вызывать подозрения в изменении привычного поведения. Но сколько бы он ни пытался вести себя так, будто всё осталось прежним, теперь ясно одно — его внутренний ориентир развернуло в другую сторону и вряд ли будет дорога назад. *** После утреннего блуждания по квартире в поисках не зная чего, странного ощущения пустоты и резкого осознания того, что произошедшее ночью всё-таки было реальностью, тело Чимина окончательно сдаётся. Голова гудит, словно внутри кто-то осторожно, но настойчиво перебирает струны, желая свести его с ума. Всё жутко раздражает и бесит, и даже обычный свет из окон кажется слишком ярким, хотя Пак очень любит солнечные дни, но, видимо, не сегодня. Не желая оставаться в квартире, где каждая деталь напоминает о прошедшей ночи, он принимает самое, по его мнению, правильное решение — уехать из дома. Через час Чимин уже находится в тихом спа-центре на другом конце города. Сначала горячая сауна, затем холодный душ, а теперь расслабляющий массаж, который постепенно вытягивает напряжение из плеч и шеи. Мягкий свет, приглушённая музыка и запах эфирных масел действуют успокаивающе, и головная боль понемногу отступает. Он лежит лицом вниз на тёплом столе, позволяя не только телу наконец расслабиться, но и мозгу отпустить тревожные мысли. Ткань одноразовой простыни слегка шуршит под грудью, когда девушка в очередной раз наносит на ладони тёплое масло, переходя с плеч на спину. Её движения уверенные и профессиональные. Сначала длинные мягкие скольжения вдоль позвоночника, затем более глубокое давление на мышцы у лопаток. Масло пахнет чем-то травяным и тёплым, музыка в помещении едва слышна, и в какой-то момент Пак почти засыпает, пока чужие ладони скользят ниже, прорабатывают поясницу, затем возвращаются к плечам и шее. Девушка аккуратно разминает основание черепа, проводит пальцами вдоль позвоночника и наконец мягко касается его руки, чтобы обратить на себя внимание. — Перевернитесь, пожалуйста. Чимин нехотя открывает глаза, медленно переворачивается на спину и устраивается на столе, автоматически прикрывая полотенцем бёдра. Но в этот момент девушка внезапно замирает. Её взгляд на секунду задерживается на его груди и ключицах. Там, где кожа обычно ровная и светлая, теперь красуются слишком очевидные следы, о которых он совсем забыл — тёмные засосы, отпечатки зубов, лёгкие синяки, разбросанные по груди и у основания шеи. Пауза длится всего мгновение, но её достаточно, чтобы Чимин это заметил. Он лениво поворачивает голову в её сторону, наблюдая за удивлённым выражением лица девушки. — Какая-то проблема? — окликает её голосом, в котором нет ни смущения, ни попытки оправдаться — сейчас его меньше всего волнует чужое мнение. Девушка сразу опускает взгляд, будто пойманная на чём-то неловком, и, отвернувшись, снова наливает масло сначала себе на ладонь, а потом распределяет его по чужим плечам. — Нет… всё в порядке, — тихо отвечает она, но через секунду, уже почти извиняясь за свою реакцию, добавляет: — Просто… вижу, у вас очень страстная девушка. Чимин лишь прикрывает глаза, позволяя её рукам продолжить массаж груди и плеч. Он не считает необходимым ей отвечать и что-то комментировать. В конце концов, она не его сестра или подруга, а всего лишь обслуживающий персонал, который должен быть корректным со своими клиентами. То, что она профессионально делает массаж, не даёт ей права думать, что она вправе озвучивать собственные мысли. Но всё же её слова вновь запускают мыслительный процесс, и уже через несколько секунд Пака атакуют яркие флешбеки. И в них не его бывшая девушка и секс, который в своё время казался ему восхитительным. Нет. Перед глазами снова возникает мужское лицо, чёрные растрёпанные волосы, потемневший от возбуждения взгляд и губы Чонгука, которые с каким-то странным упрямством возвращались к его коже снова и снова, будто младший намеренно хотел оставить на нём свои следы. А самое тревожное заключается в том, что в тот момент это не казалось чем-то неправильным. Наоборот — слишком сексуальным и возбуждающим. Чимин тихо выдыхает и просто позволяет мастеру продолжать массаж, не открывая глаз и больше не произнося ни слова. После спа он долго гуляет по району, заходит в маленькое кафе, заказывает лёгкий обед, потом бесцельно бродит по магазинам, рассматривая витрины так, словно ему действительно нужно что-то купить. На деле всё это лишь способ занять голову чем угодно, лишь бы не возвращаться к мыслям о Чонгуке. Телефон безучастно всё время лежит в кармане. Несколько раз Чимин машинально достаёт его, якобы интересуясь временем, хотя запястье сжимает литой браслет его дорогих часов. И всё это не потому что он ждёт звонка — наоборот, потому что боится, что Чонгук его наберёт, желая объясниться. Разговор неизбежен, это понятно. Он однозначно должен состояться, и Пак это прекрасно понимает. Они не те люди, которые делают вид, будто ничего не произошло. Не в тех отношениях, где есть место недомолвкам и недосказанности. Слишком взрослые, слишком честные с собой, слишком давно знают друг друга. Просто сегодня Чимин совершенно не готов к этому разговору. Сегодня ему хочется хотя бы на несколько часов пожить в реальности, где ничего не нужно объяснять и выяснять. Поэтому Пак решает просто выключить телефон, чтобы лишний раз себя не нервировать. День тянется медленно и лениво. К вечеру он возвращается домой, готовит себе простой ужин, включает фоном новости, которые даже не слушает, и ловит себя на том, что впервые за день действительно перестал думать о произошедшем. И только когда город за окнами начинает постепенно темнеть, а квартира снова наполняется вечерней тишиной, внутри тихо поднимается знакомое чувство. Как бы он ни старался отсрочить этот момент — избежать разговора не получится. Им обязательно придётся встретиться и честно сказать друг другу, что именно произошло прошлой ночью. Утро воскресенья стартует для Чонгука слишком рано. Телефон на тумбочке начинает настойчиво вибрировать ещё до того, как успевает сработать будильник. Холодный свет экрана вспыхивает в полутёмной спальне, и звук кажется слишком громким в утренней тишине. Рядом недовольно ворочается Ми. Она сонно тянется рукой через кровать и, не открывая глаз, обхватывает Чонгука за талию, притягивая обратно к себе пытаясь вернуть его под одеяло. — Ммм… — раздражённо бормочет девушка, утыкаясь носом в его спину. — Куда ты… ещё рано… Но телефон продолжает вибрировать, вынуждая Чонгука осторожно взять его с тумбочки, чтобы не разбудить Ми окончательно, хотя, видимо, это уже бесполезно. Она медленно открывает глаза, приподнимается на локте и смотрит на него сонным чуть недовольным взглядом. — Кто это звонит в такую рань? — Да? — параллельно с вопросом Чон отвечает на звонок. — Чонгук, извини, что так рано, — звучит быстрый деловой голос ассистента из офиса. — Но шеф уже поднял всех на уши. Ты же знаешь, он в Вашингтоне и у него сейчас закончилась встреча с потенциальным новым клиентом. Очень крупная рыба. Шеф требует начать работу уже сегодня, поэтому Пак просил собрать команду к восьми, — сон мгновенно исчезает не потому что Чонгука срочно вызвали на работу, а от напоминании о Чимине. — Я буду через сорок минут, — он проводит ладонью по лицу и садится на кровати. — Отлично. Все уже подтягиваются. Звонок заканчивается, и на несколько секунд в комнате снова становится тихо. Ми выдыхает рядом и снова обнимает его со спины, проводя пальцами по животу. — Ты серьёзно? — сонно шепчет она, утыкаясь губами ему в поясницу. — Сегодня же воскресенье… У нас было много планов… Пожалуйста, останься ещё немного. Её пальцы скользят ниже по его боку, явно намекая на то, что она имеет в виду совсем не сон. — Мы можем хотя бы начать утро нормально? Вчера ты рано отключился и мы кое-что не закончили… — добавляет она с ленивой улыбкой, притягивая его обратно к подушке. — Я скучала. Чонгук на секунду закрывает глаза. Мысли автоматически возвращаются к тому, о чём он старательно не думал всю субботу — к Чимину. Но он мягко убирает её руку со своей талии. — Меня срочно вызвали в офис, — спокойно говорит он, поднявшись с кровати. Простыня на секунду скользит по его бёдрам, открывая голый торс, и Чон почти машинально проводит ладонью по лицу, окончательно просыпаясь. — Новый очень важный проект. Всех немедленно собирают. Ми недовольно выдыхает и падает обратно на подушку, но отпускать его так просто явно не собирается. Она приподнимается на локте, наблюдая, как Чонгук открывает шкаф. — Ты реально сейчас уедешь? — в её голосе появляется раздражение. — В воскресенье? Оставляешь меня одну? Чонгук спокойными, но быстрыми движениями достаёт чёрную рубашку и кладёт её на край кровати, следом тёмные брюки и ремень. Привычный утренний алгоритм действий, который не требует размышлений. — Я не выбираю день, когда появляется крупный клиент, — уже и в его голосе появляются нотки раздражения. — Меня просто поставили перед фактом. — Очень удобно, — фыркает девушка. Она переворачивается на живот и подтягивается ближе к краю кровати, наблюдая за ним уже внимательнее. Утренний свет из окна ложится на его спину, подчёркивая плавные линии широких плеч и то, как под кожей лениво перекатываются мышцы, когда Чонгук тянется к шкафу, выглядя весьма сексуально. — Тогда хотя бы кофе со мной выпей. Пять минут. Но он застёгивает последнюю пуговицу на рубашке, поправляет воротник и берёт с тумбочки часы, кидая через плечо короткое: — В следующий раз. Ремешок щёлкает на запястье, ключи оказываются в руке почти одновременно с телефоном, пока Ми ещё несколько секунд разглядывает его, будто оценивая, стоит ли продолжать спор. Потом устало вздыхает и падает обратно на подушку. — Ладно… герой корпорации. — Воспользуйся возможностью и отоспись, — бросает он спокойно. В ответ слышится только сонное: — Угу… Дверь тихо закрывается за его спиной, и через минуту квартира снова погружается в утреннюю тишину. *** Невзирая на то, что сегодня воскресенье, утренний город уже начинает оживать: машины медленно заполняют улицы, двигаясь в сторону выезда из города — к океану, где многие планируют провести тёплый уикенд на побережье. Ещё вчера Чонгук с Ми тоже собирались сделать именно это. В планах было выехать пораньше, позавтракать где-нибудь у воды, а потом просто провести день вне Токио. Но сейчас чёрный седан Чона движется в совершенно противоположную сторону. Дорога до офиса занимает меньше получаса, но кажется значительно короче, потому что мысли всё время возвращаются к одним и тем же вопросам: как вести себя с Чимином, и как поведёт себя сам Пак. Парковка у Kawabe Creative Group почти пуста, когда он заезжает на привычное место. В стеклянном фасаде отражается утренний свет, а внутри здания кипит непривычная для воскресенья активность. Люди быстро проходят через турникеты, кто-то разговаривает по телефону, ассистенты бегают с планшетами и папками. Чонгук проходит через вращающиеся двери, на ходу поправляя рукава рубашки. Многих вызвали сегодня на работу, но просторный холл пуст, видимо большинство сотрудников уже поднялись наверх. У турникетов сидит охранник, лениво листающий новости на планшете. Увидев Чонгука, он поднимает голову и усмехается. — Вы вообще отдыхаете когда-нибудь? Чонгук проводит пропуском по считывателю и отвечает короткой улыбкой: — По праздникам. И то не всегда. — Тогда удачи вам сегодня, господин Чон, — тихо хмыкает мужчина, возвращая своё внимание в планшет. Чонгук направляется дальше, когда замечает у лифтов движение. Двери одного из них начинают медленно сходиться. — Чёрт… — он ускоряет шаг, почти переходя на бег, и в последний момент просовывает руку между створками, на что лифт послушно замирает с мягким сигналом. Створки снова разъезжаются, и Чонгук делает шаг внутрь, переводя дыхание после короткого рывка. Только после этого поднимает взгляд и замирает. Чимин стоит с планшетом в руке, видимо, знакомясь с высланными шефом материалами и готовясь к предстоящему брейншторму. Рукава его рубашки аккуратно закатаны до локтей, галстука сегодня нет, но пуговицы застёгнуты фактически до самого воротника, и младший, кажется, понимает почему. Внутри обдает жаром от смущения и хрен знает чего, особенно когда Пак поднимает на него взгляд и обыденно произносит: — Привет. Голос звучит спокойно, будто между ними не было ни одной причины для неловкости, отчего Чонгук на секунду зависает, а потом всё-таки кивает, пытаясь привести лицо в привычное выражение деловой собранности. — Привет. Двери лифта мягко закрываются за его спиной, и кабина начинает подниматься вверх. Несколько секунд Чон стоит почти неподвижно, словно пытается понять как вести себя дальше или с чего начать разговор, а потом всё же отходит к противоположной стене, оставляя между ними пару шагов дистанции. Вроде бы немного, но в тесном пространстве лифта это расстояние ощущается весьма демонстративным. Чимин возвращает взгляд к планшету. Пальцы пролистывают страницы, и по тому, как экран ускоряется от слайда к слайду, становится ясно — сейчас ему не до разговоров. Тишина растягивается, провоцируя в младшем дискомфорт. — Рано сегодня, — наконец произносит он, кивая куда-то в сторону панели этажей, словно комментарий относится именно к цифрам. — Новый клиент, — коротко отвечает Чимин. — Шеф хочет быстрый старт. — Понятно. И снова тишина, лишь лифт проходит ещё один этаж, мягко гудя механизмами. Чонгук на секунду переводит взгляд в сторону и непроизвольно цепляется взглядом за слишком знакомую линию шеи. Воротник рубашки действительно застёгнут почти до конца — непривычно для Чимина. Если старший не надевает галстук, то всегда расстёгивает воротник почти до ключиц, но очевидно, что в этот раз он позволить себе подобного не может по вине самого Чонгука, пустившегося во все тяжкие и оставившего на старшем свои метки. Он быстро отворачивается, делая вид, что изучает табло, но, наверное, Чимин в этот момент чувствует на себе чужой взгляд. Пальцы на секунду замирают на экране планшета, и он произносит всё тем же спокойным тоном, не поднимая головы: — Выспался? — вопрос звучит настолько буднично, что от этого становится ещё больше неловко. — Более-менее, — отвечает Чонгук. — А ты? — Поспать особо не удалось, — Пак едва заметно усмехается уголком губ. Лифт тихо замедляется. Цифра нужного этажа загорается над дверью, и оба почти синхронно делают шаг вперёд, словно этот короткий разговор оказался неожиданно утомительным для них обоих. Двери расходятся, выпуская их в непривычно шумный для воскресного утра офис. В коридоре уже слышны голоса — кто-то обсуждает презентацию, кто-то спорит о цифрах, ассистент из маркетинга быстрым шагом несёт папку с распечатками. Чимин первым выходит из лифта, привычным движением перехватывая планшет удобнее. — Переговорка через пять минут, — бросает он через плечо, уже возвращаясь к деловому тону. — Клиент хочет услышать концепцию сегодня. — Разберёмся. У нас ещё есть время, — коротко отвечает Чонгук. Несколько секунд они идут по коридору молча. Рабочая суета вокруг словно спасает от необходимости говорить о чём-то ещё. У стеклянной переговорной уже собирается команда. Через прозрачные стены видно, как парень из креативного отдела подключает ноутбук к экрану, ассистентка расставляет бутылки с водой, а два маркетолога что-то бурно обсуждают у окна. Чимин останавливается у двери и на секунду поворачивается к Чонгуку, бросая короткий внимательный взгляд. — Готов? — вопрос звучит так, будто речь идёт исключительно о проекте. — Всегда, — отвечает Чонгук, уже открывая дверь. И оба заходят внутрь, мгновенно переключаясь в тот самый режим, где личному нет места, только работа и идеи, которые через несколько часов должны впечатлить нового клиента. Переговорная постепенно наполняется голосами и активными движением всех участников совещания. Один из стратегов что-то быстро чертит маркером на стеклянной доске, дизайнер листает на ноутбуке папку с референсами, время от времени поворачивая экран к соседу. Ассистентка раскладывает перед каждым блокноты и ручки, одновременно проверяя, чтобы у всех было всё необходимое. Чимин занимает привычное место с торца стола — оттуда удобно видеть команду и держать разговор под контролем. Подключает свой планшет к проектору и кладёт его перед собой. Красивые тонкие пальцы автоматически пролистывают первые слайды, проверяя структуру того, что ночью прислал шеф из Вашингтона. Перед тем как начать, он на секунду поднимает взгляд, привычно сканируя комнату и проверяя, все ли на местах. Заполненный материалами стол, большой экран, лица коллег и Чонгук, сидящий по правую руку от него. Всё как всегда, но почему-то сегодня Паку кажется, что младший сидит слишком близко. На мгновение Чимин задерживается на этой картине, будто мозг просто фиксирует очередную деталь рабочей сцены. Тёмная рубашка, закатанные рукава, длинные пальцы, которые лениво прокручивают ручку между движениями, а потом подносят её ко рту, позволяя белым зубам прикусить колпачок. И вроде Чонгук неоднократно так делал, ведь это его обыденная привычка — грызть ручку фактически на всех совещаниях. Но почему сегодня подобное кажется весьма сексуальным? — Итак, — переключается он, направляя своё внимание коллегам. — Наш потенциальный клиент — американский бренд электромобилей Rivian. Они готовят выход на азиатский рынок. Продукт сильный, технологичный, с уже сформированным имиджем в Штатах, но локальной коммуникации у них практически нет. Наша задача — предложить стратегию запуска. На экране появляется тёмно-зелёный R1S, снятый где-то на фоне горного серпантина. Машина выглядит мощно: высокий клиренс, массивные колёсные арки, длинный кузов, широкая база. В американском контексте — почти идеальный образ ковбойской свободы и долго дороги. Чимин на секунду задерживает взгляд на изображении. — И вот здесь начинается первая проблема, — спокойно продолжает он, проводя стилусом по экрану, будто обводя силуэт автомобиля. — Потому что всё, что вы сейчас видите, отлично работает в США… и практически неинтересно аудитории Азии. Несколько человек начинают бурно перешептываться, а кто-то потирает виски, явно обдумывая все сложности нового проекта. — Начнём с банального — это размер, — Пак увеличивает изображение на экране. — R1S — почти пять метров длины и больше двух метров ширины. Для американских хайвеев это нормально. Для Токио, Сеула или Тайбэя — это уже почти грузовик. По комнате проходит лёгкий смешок. — Узкие улицы, многоуровневые гаражи, подземные парковки, — продолжает Чимин. — В большинстве азиатских мегаполисов автомобили проектируются исходя из экономии пространства, а не демонстрации масштаба. Он перелистывает следующий слайд, где появляются сравнительные силуэты. — Второй момент — философия дизайна, — стилус касается экрана. — Американский рынок любит брутальность. Большие машины, ощущение силы, массивность. Это про статус и про пространство. Азиатский рынок гораздо больше ценит изящество, технологичность и компактность. Нам важнее не сколько места занимает машина, а насколько она умна, удобна и визуально лёгкая. Кто-то кивает в согласии, а кто-то открывает бутылку с водой и делает шумный глоток. — Третий фактор — образ жизни, — на экране появляется фотография той же машины в окружении палаток и гор. — В Америке Rivian продаёт идею приключения. Поездки в горы, кемпинг, национальные парки. Но в Токио человек чаще живёт в квартире сорок квадратных метров и ездит на машине максимум до пригорода. Он делает короткую паузу. — То есть мы продаём громоздкий внедорожник людям, которые живут в мегаполисе. По комнате проходит лёгкий гул обсуждения. — Поэтому вопрос не в том, как красиво перевести их рекламу, — Пак кладёт стилус на стол, заканчивая своё выступления логичным выводом: — Вопрос в том, как изменить саму историю, чтобы эта машина вообще стала желанной для азиатского покупателя. Далее идеи начинают сыпаться быстрее, чем Чимин успевает их фиксировать. Кто-то предлагает строить кампанию вокруг концепции urban escape — машина как единственный способ вырваться из города, когда вокруг стекло, бетон и бесконечный поток людей. Дизайнер тут же разворачивает на экране несколько визуальных референсов: ночной Токио, неон, пустое шоссе, уходящее к океану. — Можно сыграть на контрасте, — говорит стратег, уверенно записывая что-то на доске. — Город против природы. Давление мегаполиса против свободы дороги. — Или наоборот, — вмешивается маркетолог. — Не противопоставлять, а встроить Rivian в городской lifestyle. Типа «городская экспедиция». Пак слушает, иногда кивает, иногда коротко корректирует формулировки. В такие моменты важна каждая идея или деталь, которая может привести к успешному промоушену. — Это уже ближе, — произносит он, отмечая идею стилусом в планшете. — Но нам нужно понятнее объяснить, зачем жителю Токио такая машина, — и хотя слова звучат уверенно, именно так, как и должны звучать на подобных встречах, вот только сосредоточиться становится всё сложнее, потому что справа снова ощущается настойчивый взгляд. Чимин дает себе время, не сразу поднимает глаза. Делает вид, что внимательно читает следующую строку на экране, но через пару секунд всё же сдаётся и поворачивает голову, вновь натыкаясь на Чонгука. На этот раз тот даже не пытается отвернуться. Просто сидит, чуть подавшись вперёд, слушая обсуждение, и смотрит на него так внимательно, будто пытается уловить не только слова, но и донести что-то важное, потому что именно сейчас лишён возможности поговорить лично. Его напор поражает, и Пак тут же отводит взгляд, впервые проигрывая эту игру в гляделки. Он словно проигрывает бой, понимая, что ему сложно сопротивляться этому засранцу. Конечно, Чон выгребет за это по полной, но это будет позже. — Хорошо, — произносит Чимин, возвращаясь к разговору. — Давайте разделим стратегию на три уровня: продукт, образ жизни и культурный контекст. Маркер на доске скрипит, кто-то начинает спорить о целевой аудитории. Но периферийное зрение Пака продолжает предательски работать. Он видит, как Чонгук снова наклоняется вперёд, чтобы что-то записать, и ткань рубашки натягивается на его плечах. Такое спокойное, но уверенное движение, почти ленивое — и почему-то это начинает раздражать сильнее, чем должно. Он внезапно подмечает, что уже не первый раз за встречу наблюдает, как длинные пальцы Чона прокручивают ручку между фалангами. Как тот иногда слегка облизывает губы, прежде чем снова что-то сказать. И вроде бы совершенно обычная и бессмысленная деталь, но мозг почему-то фиксирует именно её. — А если зайти через технологичность? — предлагает кто-то у доски. — Сделать акцент на интерфейсе, автопилоте, всей этой футуристике. — Тогда мы потеряем их основную историю, — автоматически отвечает Чимин. Хотя именно в этот момент хочет рыкнуть что-то в стиле: «Ну ты и сука», потому что Чонгук делая вид, что ему душно, расстёгивает несколько пуговиц рубахи, демонстрируя напряженные мышцы шеи, где интенсивно пульсирует вена и великолепные ключицы, мать его. А ещё он опять облизывает губы, видимо желая довести Чимина до сердечного приступа. Внутри возникает раздражающая мысль: ещё сутки назад эти самые губы были совсем близко. На его губах, шее и груди, страстно вылизывая соски и оставляя мелкие укусы. Пак будто скидывает пелену с глаз и резко возвращает внимание к экрану. — Нет, — продолжает он уже твёрже. — Rivian продаёт не технологии. Они продают опыт. Идеи продолжают звучать одна за другой. Стратег у доски уже выводит маркером схему, дизайнер переключает слайды, а маркетолог спорит с аналитиком о целевой аудитории. Чимин слушает вполуха, продолжая делать пометки. Именно поэтому он не сразу замечает, как Чонгук поднимается со своего места, что-то коротко говорит сидящему рядом стратегу, будто извиняясь, и выходит из-за конференц-зала, а через секунду уже исчезает за стеклянной перегородкой. На долю секунды Пак задерживает взгляд на закрывшейся двери, и внутри сразу вспыхивает раздражение. Совещание продолжается — кто-то у экрана начинает объяснять новую идею, но Пак уже почти не слушает. Он делает ещё одну пометку стилусом, закрывает планшет и спокойно поднимается со своего места. — Продолжайте без меня, я скоро к вам вернусь, — коротко бросает он команде. Никто особо не удивляется, потому что подобные паузы на брейнштормах случаются постоянно. Выйдя из переговорной, Чимин почти сразу замечает Чонгука в конце коридора. Тот спокойно сворачивает в сторону уборных, и тогда раздражение Пака, кажется, достигает наивысшей точки. — Прекрасно… — тихо выдыхает он, ускоряя шаг. Дверь в мужскую уборную мягко закрывается перед ним, и через секунду он заходит следом. Чонгук стоит у раковины, опираясь ладонями о край столешницы и глядя в зеркало, будто просто пришёл умыться и просто выдохнуть. Как только он слышит стук чужих каблуков, сразу оборачивается и поднимает глаза. Чимин делает пару шагов вперёд и останавливается рядом. Их взгляды встречаются, но оба молчат несколько секунд. — Ты серьёзно? — наконец произносит Чимин. — О чём ты? — Чонгук слегка поворачивает голову, произнося это невинным спокойным тоном, и это срабатывает как детонатор. — Не делай вид, что не понимаешь, — Пак подходит ещё ближе, опираясь ладонью о холодную столешницу рядом с раковиной. — Всё это шоу на совещании. Взгляды. Рубашка. Твои дурацкие игры. Чонгук несколько секунд спокойно, фактически равнодушно смотрит на него, хотя у самого внутри вспыхивает желание закончить эту перепалку и просто поцеловать. Точно так же, как это было ночью. — Игры? — но он продолжает держать лицо, хотя и удаётся это с трудом. Ему внезапно нравится вот такой Чимин — вспыльчивый, наконец-то не управляющий своими эмоциями. — Да, игры, — резко отвечает Чимин. — Или ты думаешь, я не заметил? Тишина в помещении становится почти болезненной, только тихо шумит вода в одном из кранов. Они оба планировали обсудить случившееся, но, видимо, не один не проигрывал именно такой сценарий разговора. Наконец Чонгук отталкивается от раковины и выпрямляется, сокращая между ними расстояние, которого остаётся катастрофически мало. — Я правда не понимаю, о чём ты, — говорит он, но уголок губ едва заметно дёргается. — Зачем ты меня провоцировал? — понижает тон Чимин, и эта фраза вылетает быстрее, чем он успевает подумать насколько палевно она звучит. — Провоцировал? — Чонгук будто цепляется за эти слова, тихо повторяя последнее. Пауза. Он делает маленький шажок ближе, хотя куда ещё. — Так тебя это всё-таки цепляет? Внутри Чимина что-то разбивается. Он осознаёт, что младший его опять спровоцировал и кажется уделал. Его — кто всегда думал, что говорит и всё просчитывал, прежде чем сделать. — Не переоценивай себя, — от беспомощности остаётся использовать сарказм. — Правда? — Чонгук опять слегка склоняет голову в сторону, словно заигрывая. — Тогда зачем ты сейчас здесь? Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Слишком близко. Слишком напряжённо. И Чимин чувствует, как начинает злиться ещё сильнее — и на него, и на себя. — Потому что ты ведёшь себя как идиот на рабочем совещании, — тихо произносит он. — Интересно, — Чонгук усмехается. — А мне показалось, что тебе было… интересно. И, кажется, этого хватает. Чимин резко делает шаг вперёд, почти вплотную, хватая его за ворот рубашки. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — шипит он. Но Чонгук не отстраняется. Наоборот, смотрит на него снизу вверх с тем самым упрямым выражением, которое пытается не снимать с лица уже несколько минут. Внутри у него буря и ураган, но цель оправдывает средства. Одно дело пьяный Пак, который возможно хотел заглушить одиночество, другое — осознанное признание своего влечения. — Понимаю, — тихо отвечает Чон и после секундной паузы вдруг добавляет почти шёпотом: — Вопрос в том, понимаешь ли ты. Фраза, сказанная фактически в губы, от которой Чимин на секунду замирает, и именно в эту секунду Чонгук наклоняется вперёд, наконец касаясь желанных губ. Но не целует, просто ощущает тепло чужого тела и непреодолимое желание чего-то большего. Пак мог бы оттолкнуть его. Мог бы сделать шаг назад, а вместо этого сам проявляет инициативу и, высунув язык, позволяет младшему его захватить в свой рот. Сначала нежно, а потом губы сталкиваются слишком грубо и жадно. Дыхание сбивается, и на мгновение кажется, что всё вокруг исчезает. Где-то за дверью их коллеги продолжают генерировать идеи, и если кто-то застанет их во время страстного поцелуя — последствия будут необратимы, но, кажется, обоим на это наплевать. Они вновь отдаются своим желаниям, правда, в этот раз без алкоголя, осознавая, что делают. В ход идут руки, притягивая друг друга ближе. А когда тела сталкиваются ниже пояса, Чонгук не выдерживает и стонет прямо старшему в рот, чувствуя взаимное возбуждение. Так продолжается ещё несколько минут. Через какое-то время Чимин первым отстраняется. Дыхание тяжёлое, взгляд тёмный от раздражения и чего-то гораздо более опасного. — Ты точно нарываешься, — тихо произносит он. Чонгук смотрит на него несколько секунд и ехидно улыбается. — Ну вот и поговорили.