Особенная жизнь
Слезы небес и эхо в камне
Осень в тот год не уходила долго, словно само время замедлилось, сочувствуя горю, поселившемуся в доме плотника. Листья на дубах стали цвета старой меди, а по утрам трава покрывалась колючим инеем, который Нэльэар когда-то называла «дыханием спящих звезд». Но теперь ее не было рядом, чтобы давать красивые имена обыденным вещам.
Прошел месяц с того дня, как туман поглотил эльфийскую принцессу. Жизнь в деревне, на первый взгляд, вернулась в привычную колею: мужчины заготавливали дрова, женщины квасили капусту и латали зимнюю одежду. Но тишина, воцарившаяся в доме Ханса, была тяжелой, как могильная плита.
Ханс работал теперь с остервенением, граничащим с безумием. Стук его молотка раздавался в мастерской с первыми лучами солнца и затихал далеко за полночь. Он брался за любую работу: чинил телеги, ладил новые двери, вырезал причудливые наличники. Казалось, если он остановится хоть на мгновение, тишина раздавит его.
– Ты себя в могилу сведешь, сынок, – Марта вошла в мастерскую, неся кружку горячего сбитня. – Посмотри на свои руки, они же в кровь сбиты.
Ханс даже не поднял головы от верстака. Он тщательно выстругивал тонкую планку из кедра.
– Работа помогает не думать, матушка, – хрипло ответил он. – Когда я держу рубанок, я чувствую дерево. Оно живое. Оно не уходит в туман.
– Она не ушла по своей воле, Ханс. Она спасала нас. Спасала тебя и мальца.
Ханс наконец отложил инструмент и посмотрел на мать. Его карие глаза, когда-то полные озорного света, теперь казались потухшими углями.
– Я знаю. И от этого только тошнее. Я, мужчина, стоял и смотрел, как мою жену уводят, словно пленницу. А теперь я ем, сплю и строгаю доски, пока она томится в своем золотом лесу.
– Она не пленница, она принцесса, – мягко возразила Марта, ставя кружку на край верстака. – Но ты прав в одном: ты мужчина. И у тебя есть долг. Иди в дом. Элдан капризничает, он не хочет есть кашу у Питера с рук. Он ищет тебя.
Ханс тяжело вздохнул, вытер руки о фартук и вышел из мастерской. Воздух на улице был пропитан запахом дыма и прелой листвы. Он невольно взглянул в сторону леса. Лес молчал. С того дня, как Иллион увел Нэльэар, чаща казалась мертвой — ни шепота, ни странных огней, только серые стволы деревьев, стоящие плотной стеной.
В избе было тепло. Элдан сидел на коленях у Питера и сердито отталкивал деревянную ложку. Увидев отца, ребенок мгновенно затих. Его серые глаза, такие похожие на предгрозовое небо, вспыхнули узнаванием.
– Ну, иди ко мне, маленький лорд, – Ханс взял сына на руки.
Мальчик был удивительно легким, но в его движениях чувствовалась скрытая сила. Он ухватил Ханса за ворот рубахи, и плотник почувствовал, как от крошечных ладоней исходит едва уловимое тепло. Медальон с лунным древом на шее ребенка тускло мерцал в полумраке избы.
– Он сегодня опять это делал, Ханс, – тихо проговорил Питер, кивнув на племянника. – Сидел в углу, играл с щепками. А потом… щепки вдруг начали складываться в фигурки. Сами собой. Я хотел подойти, но испугался.
– Не бойся его, брат, – Ханс прижал сына к себе. – В нем нет зла. Только то, что оставила нам она.
– Я не боюсь его, я боюсь за него, – Питер понизил голос. – Люди в деревне шепчутся. Старая вдова Гретта говорит, что малец — подменыш. Что из-за него коровы стали меньше молока давать. Это чушь, конечно, но ты же знаешь наших… им только дай повод для страха.
Ханс стиснул зубы. Он знал, что страх — самое опасное чувство у крестьян. Он порождал ненависть быстрее, чем чума.
– Пусть только попробуют подойти к моему дому с дурными мыслями, – процедил он. – Мой топор еще не затупился.
Вечером, когда все улеглись, Ханс сидел у колыбели. Элдан спал, но его сон не был спокойным. Малыш хмурился, перебирал пальчиками, словно ловил невидимых бабочек. Вдруг он открыл глаза и посмотрел прямо на отца. В его взгляде не было детской наивности — там была мудрость веков, перемешанная с человеческой тоской.
– Ма… – отчетливо произнес ребенок.
Сердце Ханса пропустило удар. Это было первое слово Элдана.
– Да, малыш. Мама. Она далеко, но она любит тебя.
Элдан протянул руку и коснулся щеки отца. Ханс почувствовал странное покалывание, а затем перед его глазами на мгновение возник образ: высокая белая башня, окруженная серебристыми деревьями, и женщина у окна, чьи светлые волосы струятся до самого пола. Она смотрела вдаль, и в ее руках был зажат такой же медальон, какой висел на шее сына.
Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Ханс вздрогнул, осознав, что это не было его воображением. Сын показал ему ее.
– Ты можешь ее видеть? – прошептал он, глядя на Элдана с благоговением. – Ты чувствуешь её?
Ребенок не ответил, он просто закрыл глаза и снова погрузился в сон. Ханс долго сидел в темноте, осознавая, какую ношу он взвалил на свои плечи. Он должен был защитить это чудо, этот мост между двумя мирами, который эльфы считали ошибкой, а люди — проклятием.
На следующее утро в деревню пришла беда, но не та, которой ждали. Не рыцари в серебряных доспехах, а обычная человеческая алчность. К дому плотника подъехал староста в сопровождении троих крепких мужиков из «нижней» части деревни.
– Выходи, Ханс! – крикнул староста, не слезая с коня. – Есть разговор.
Ханс вышел на крыльцо, держа в руке тяжелый молоток, который забыл оставить в мастерской. За его спиной в дверях показались встревоженные братья.
– О чем разговор, староста? У меня работы невпроворот.
– Работа подождет. Тут люди жалуются, Ханс. Говорят, ты в доме ведьмака растишь. И жена твоя… не просто так она исчезла. Люди видели, как она в тумане с демонами ушла.
– Она ушла со своими сородичами, – твердо ответил Ханс. – И она была моей венчанной женой перед лицом неба. А мой сын — обычный ребенок.
– Обычные дети не заставляют цветы расцветать посреди заморозков! – выкрикнул один из мужиков, указывая на клумбу у крыльца, где действительно вопреки холоду распустились нежные голубые колокольчики — любимые цветы Нэльэар.
Ханс посмотрел на цветы и почувствовал, как внутри закипает ярость. Это был прощальный дар его жены, который Элдан, сам того не осознавая, поддерживал своей силой.
– Эти цветы — память о моей жене. Если они вам мешают, смотрите в другую сторону.
– Нам мешает то, что из-за твоих эльфийских игр на деревню может пасть гнев божий, – староста нахмурился. – Мы решили так: отдай нам мальчишку. Мы отвезем его в монастырь, к святым отцам. Пусть они решают, человек он или нечисть. Если он чист — его вернут. А нет — так хоть душу его спасут.
Ханс почувствовал, как холодная ярость сменяется ледяным спокойствием. Он медленно спустился с крыльца, сжимая молоток.
– Послушай меня, староста. И вы, соседи, слушайте. Я строил ваши дома. Я чинил ваши колыбели. Я знаю каждого из вас с детства. Но если кто-то из вас сделает хоть шаг к этой двери… я забуду, что мы одной крови.
– Ты нам угрожаешь, плотник? – мужики сжали дубинки.
– Я предупреждаю, – Ханс сделал еще шаг вперед. Его крепкое телосложение и грубые, привыкшие к тяжелому труду руки внушали уважение даже самым буйным. – Моя жена ушла, чтобы вы могли жить спокойно. Она пожертвовала своей свободой ради этой деревни. И если вы отплатите ей тем, что заберете ее сына… я сам сожгу этот лес и эту деревню вместе с вами.
В этот момент дверь дома распахнулась, и на порог вышла Марта. В руках она держала Элдана. Мальчик не плакал, он смотрел на собравшихся с тем самым пугающим спокойствием, которое так злило невежественных людей.
– Посмотрите на него! – крикнула Марта. – Посмотрите в его глаза! Разве это глаза демона? Это глаза ребенка, который потерял мать! У кого из вас поднимется рука забрать его у отца? Ты, Лукас, чью дочку Ханс вытащил из проруби прошлой зимой? Или ты, Томаш, чью крышу он крыл в долг, когда у тебя сгорел сарай?
Мужики переглянулись, их пыл заметно поостыл. Воспоминания о доброте Ханса начали бороться со страхом перед неведомым.
Староста сплюнул на землю.
– Ладно. Сегодня мы уйдем. Но запомни, Ханс: если случится какой падеж скота или урожай не взойдет — мы вернемся. И тогда никакой молоток тебя не спасет.
Когда они уехали, Ханс бессильно опустился на ступени крыльца. Его трясло. Он понял, что его дом перестал быть крепостью. Мир людей оказался не менее жестоким, чем мир эльфов, просто здесь оружием были не заклинания, а злые слова и суеверия.
– Нам нельзя здесь оставаться, – тихо сказал Питер, подходя к брату. – Они не простят ему того, что он другой.
– Я знаю, – Ханс поднял голову. – Но куда нам идти? В лесу ищейки короля, в городах — инквизиция.
– Есть старые штольни в Серых горах, – подал голос Томас. – Там живут вольные люди, плотники, рудокопы. Им всё равно, чья в тебе кровь, лишь бы ты умел держать инструмент и не был предателем.
Ханс посмотрел на Элдана. Малыш тянулся ручонкой к голубым колокольчикам. Как только его пальцы коснулись лепестков, цветы вспыхнули мягким светом и рассыпались мерцающей пыльцой, которая тут же впиталась в землю.
– Мы уйдем весной, – решил Ханс. – Зиму перезимуем здесь, заготовим припасы. А как только сойдет снег — отправимся в путь.
Зима выдалась суровой. Снег завалил деревню по самые крыши, отрезав ее от внешнего мира. Это было время затишье. В доме плотника по вечерам все так же пахло стружкой и хлебом. Ханс учил сына первым словам, а Элдан учил отца видеть магию в простых вещах.
Иногда, когда метель выла особенно сильно, Хансу казалось, что в этом вое он слышит голос Нэльэар. Она пела ему о вечности, о том, что время — это всего лишь река, и рано или поздно все реки впадают в одно море.
Однажды ночью, когда в печи догорали последние поленья, Ханс проснулся от странного ощущения. В комнате было светло, хотя свечи давно погасли. Источником света был Элдан. Мальчик сидел в колыбели, и вокруг его головы сияло мягкое серебристое гало.
Он смотрел на стену, где висел старый плащ Нэльэар. Вдруг ткань плаща начала шевелиться, словно от ветра. Из складок выпал небольшой засохший листок дуба — тот самый, который Нэльэар принесла из Элленора в день их свадьбы.
Листок медленно поплыл по воздуху к Элдану. Ребенок поймал его и сжал в кулачке. В ту же секунду по комнате пронесся аромат весеннего леса, хвои и озона.
– Она слышит нас, – прошептал Ханс, опускаясь на колени перед колыбелью.
– Слышит… – эхом отозвался Элдан. Это было его второе слово.
Ханс понял, что его сын — не просто полукровка. Он был связью. Пока он жив, Нэльэар не будет одинока в своем золотом плену. И пока Ханс жив, у Элдана будет дом, даже если этим домом станет дорога.
Когда наступил март и первые ручьи начали прорезать снежные заносы, Ханс собрал свои инструменты. Он сделал для сына удобный короб для переноски, обитый изнутри мягким мехом. Братья помогли ему собрать телегу.
Марта плакала, прощаясь с внуком.
– Береги его, Ханс. Он — самое ценное, что у нас было.
– Я сберегу, матушка. Мы найдем место, где он сможет быть собой.
Они ушли на рассвете, когда деревня еще спала. Ханс вел лошадь под уздцы, Питер и Томас шли рядом, решив проводить брата до предгорий. Элдан сидел в коробе, широко открытыми глазами глядя на проплывающий мимо мир.
На границе леса Ханс остановился. Он посмотрел на темные деревья, которые когда-то подарили ему любовь и забрали ее обратно.
– Я не прощаюсь, Нэль, – тихо сказал он в пустоту леса. – Я просто иду строить нам новый дом. Жди нас.
Ветер донес до него тихий шелест, похожий на нежный смех. Или, может быть, это просто таял снег на ветвях.
Они двинулись дальше, прочь от привычной жизни, навстречу неизвестности. Впереди были высокие горы, чужие города и долгие годы странствий. Но у Ханса был его топор, его сила и его сын, в чьих жилах текла магия бессмертных.
А в далеком Элленоре, в самой высокой башне, принцесса Нэльэар внезапно улыбнулась, глядя на восток. Она почувствовала, как в ее сердце расцвел маленький голубой цветок — знак того, что ее любимые начали свой путь. Вечность больше не казалась ей пустой. Она была наполнена ожиданием встречи, которая обязательно случится, даже если для этого придется перевернуть весь мир.