← Назад к обзору

От ненависти до любви

Шёпот прилива и эхо признаний

Ночной Фонтейн встретил их прохладой, которая после душной пещеры казалась благословением. Огни Кур-де-Фонтейна мерцали вдали, отражаясь в спокойной глади воды, словно рассыпанные по бархату бриллианты. Лаума шла чуть впереди, её полупрозрачный халат развевался на ветру, а золотые сандалии едва слышно стучали по каменной мостовой. Флинс следовал за ней, сохраняя привычную выправку, но его взгляд, обычно холодный и анализирующий, теперь был прикован к фиолетово-синим волнам её волос.

– Вы на удивление молчаливы, Флинс, – Лаума обернулась, и жемчуг на её рогах поймал свет луны. – Неужели признание в симпатии к моим украшениям лишило вас дара речи?

Флинс поправил воротник своего плаща, чувствуя, как непривычное тепло всё ещё теплится в груди.

– Я обдумываю последствия, – ответил он, стараясь вернуть голосу прежнюю строгость, хотя выходило это из рук вон плохо. – Моя репутация самого беспристрастного офицера может пострадать, если меня увидят в компании... столь яркой личности.

– О, так я теперь «яркая личность»? – Лаума остановилась у парапета, глядя на то, как вода разбивается о камни. – Раньше я была «хаосом в протоколе». Прогресс налицо.

Она мягко рассмеялась, и Флинс поймал себя на мысли, что этот смех раздражает его куда меньше, чем раньше. Напротив, в нём была какая-то странная гармония, которой ему всегда не хватало в его выверенной до миллиметра жизни. Он подошел ближе, встав рядом. Его черные перчатки с голубыми вставками легли на холодный камень перил.

– Вы ведь понимаете, что это ничего не меняет в глобальном смысле? – он посмотрел на неё искоса. – Мы всё ещё слишком разные. Вы верите в исцеление мира добротой, а я знаю, что мир держится на законах и наказаниях.

– Различия – это не преграда, Флинс, это возможность увидеть мир под другим углом, – Лаума протянула руку и коснулась его предплечья. Её кожа была бледной и нежной, контрастируя с темной тканью его плаща. – Посмотрите на этот город. Он построен на воде, но стоит на твердой земле. Одно не может существовать без другого. Так и мы.

Флинс промолчал, но не отстранился. Внутри него велась ожесточенная борьба. Годы муштры и службы научили его, что любые чувства – это уязвимость, брешь в броне, через которую враг может нанести смертельный удар. Но Лаума не была врагом. Она была... чем-то иным. Стихией, которую невозможно подчинить уставу.

– Завтра в оперном театре будет новое представление, – внезапно произнес он, глядя куда-то в сторону горизонта. – У меня будет свободный вечер. Если, конечно, вы не решите снова отправиться в опасные пещеры за сорняками.

Лаума удивленно приподняла бровь, её бирюзово-розовые глаза расширились.

– Вы приглашаете меня на свидание, господин офицер? – в её голосе послышались лукавые нотки. – Неужели без протокола?

– Это не свидание, – отрезал Флинс, хотя кончики его ушей предательски покраснели. – Это... стратегическое наблюдение за гражданским лицом с целью предотвращения дальнейших инцидентов.

– Конечно, – она улыбнулась, и её пышная грудь мерно вздымалась под тонкой тканью халата. – Я принимаю ваше приглашение на «стратегическое наблюдение». Но при одном условии.

– Каком же? – Флинс подозрительно прищурился.

– Вы снимете эти перчатки хотя бы на время ужина. Я хочу знать, что под ними скрывается человек, а не машина правопорядка.

Флинс непроизвольно сжал кулаки. Перчатки были его щитом, его способом дистанцироваться от мира. Снять их означало открыться, стать настоящим.

– Посмотрим, Лаума. Посмотрим.

Следующий день прошел для Флинса в тумане. Он ловил себя на том, что проверяет время каждые пятнадцать минут. Его коллеги замечали странную рассеянность своего командира, но никто не решался задать вопрос – взгляд Флинса всё еще мог заморозить кипяток. Однако внутри него всё дрожало.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо Фонтейна в пурпурные и золотые тона, он стоял у входа в театр «Эпиклез». На нём был его лучший черный плащ, а синий галстук был завязан с идеальной точностью. Он нервно поправил серебряные вставки на сапогах, когда увидел её.

Лаума была великолепна. Она сменила свой дорожный наряд на нечто более изысканное, хотя и осталась верна своему стилю. Её светло-голубой наряд теперь был украшен еще большим количеством жемчуга, который переливался в лучах заходящего солнца. Волосы были уложены в сложную прическу, а рога венчала тонкая золотая диадема.

– Вы выглядите... – Флинс запнулся, подбирая слово. – Допустимо.

– Только «допустимо»? – Лаума подошла к нему, и аромат лилий калла снова окутал его. – А я-то надеялась на «поразительно».

– Поразительно – это когда преступник сдается без боя, – парировал Флинс, предлагая ей руку. – Пройдемте внутрь.

Спектакль был скучным – какая-то очередная драма о потерянной любви и судебных тяжбах. Но Флинс почти не смотрел на сцену. Он чувствовал тепло её тела рядом с собой. В полумраке ложи её присутствие ощущалось особенно остро. Лаума внимательно следила за действием, её глаза отражали свет рамп, и иногда она тихо вздыхала, сопереживая героям.

– Это так грустно, – прошептала она, наклонившись к нему. – Почему люди так часто строят стены между собой, когда достаточно просто поговорить?

Флинс посмотрел на неё. Его рука в черной перчатке лежала на бархатном подлокотнике кресла.

– Потому что слова могут ранить сильнее меча, – тихо ответил он. – Стены строят для защиты.

– Но стены превращают дом в тюрьму, – Лаума накрыла его ладонь своей. – Вы ведь это знаете, Флинс.

Он почувствовал, как сердце пропустило удар. Её прикосновение было невесомым, но оно жгло сильнее огня. Медленно, словно боясь передумать, Флинс начал стягивать перчатку с правой руки. Ткань неохотно поддавалась, обнажая бледную кожу и длинные, мозолистые от тренировок пальцы.

Он положил обнаженную ладонь на подлокотник ладонью вверх. Лаума улыбнулась – так тепло и искренне, что у Флинса перехватило дыхание. Она вложила свои пальцы в его руку, и их ладони соприкоснулись.

Это было странное ощущение. Флинс привык чувствовать мир через фильтр ткани, через металл оружия, через холодные отчеты. Теперь же он чувствовал пульс другого существа, мягкость её кожи, её живое тепло. Это было пугающе. Это было прекрасно.

После спектакля они решили пройтись по набережной пешком. Шум города стихал, уступая место шелесту волн.

– Знаете, Флинс, – начала Лаума, когда они остановились у небольшого фонтана в виде гидро-слайма. – Я долгое время думала, что вы меня ненавидите. По-настоящему.

– Я тоже так думал, – честно признался он. – Ваша доброта казалась мне формой безумия. В мире, где каждый пытается урвать кусок побольше, ваша готовность помогать всем подряд выглядела... подозрительно.

– А теперь?

Флинс остановился и повернулся к ней. Он всё еще не надел перчатку, и его рука казалась ему непривычно беззащитной.

– А теперь я вижу, что это не безумие. Это сила. Намного большая, чем та, которой обладаю я. Чтобы быть злым и холодным, не нужно много усилий. Чтобы оставаться доброй в этом мире... для этого нужна настоящая отвага.

Лаума замерла. Её бирюзово-розовые глаза наполнились влагой. Она не ожидала услышать такие слова от человека, который еще неделю назад называл её присутствие ошибкой природы.

– Флинс... – она сделала шаг к нему, сокращая расстояние. – Вы гораздо лучше, чем пытаетесь казаться.

– Не обольщайтесь, – он попытался вернуть маску суровости, но его голос дрогнул. – Я всё еще могу выписать вам штраф за нарушение общественного порядка, если вы продолжите так на меня смотреть.

– И как же я на вас смотрю? – Лаума подошла совсем близко. Её пышная грудь коснулась его груди, и Флинс почувствовал, как его дисциплина рассыпается в прах.

– Так, будто я... – он замолчал, подбирая слова. – Будто я что-то значу.

– Вы значите, – прошептала она. – Для меня – точно.

Она поднялась на цыпочки, и её губы коснулись его щеки. Это был мимолетный поцелуй, легкий, как дуновение ветра, но для Флинса он стал точкой невозврата. Он обхватил её за талию, притягивая к себе. Его плащ окутал их обоих, создавая маленькое убежище от всего мира.

– Лаума, я не умею делать это правильно, – пробормотал он ей в волосы. – Я не знаю, как быть... таким, каким вы хотите меня видеть.

– Просто будьте собой, – она уткнулась носом в его плечо. – Того Флинса, который спас меня в пещере и который сейчас держит меня за руку, вполне достаточно.

Они стояли так долго, слушая дыхание друг друга и шум ночного Фонтейна. Ненависть действительно ушла, оставив после себя пустоту, которую теперь стремительно заполняло нечто новое, яркое и пугающее своей интенсивностью.

– И всё-таки, – Флинс чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. – Те цветы для леди Фурины... Они действительно были просто цветами?

Лаума хитро прищурилась.

– Ну, в них было немного пыльцы, которая вызывает легкое чихание. Я хотела, чтобы её выступление было чуть более... живым.

Флинс тяжело вздохнул, но в его глазах плясали искорки смеха.

– Я так и знал. Вы – ходячая катастрофа, Лаума.

– Но ведь это ваша работа – справляться с катастрофами, не так ли, офицер?

– Похоже, это станет моей пожизненной службой, – ответил он, прежде чем снова обнять её, понимая, что этот «хаос» – лучшее, что случалось с ним за всю его строгую и правильную жизнь.

Луна поднялась высоко над городом, освещая двух существ, которые нашли друг друга вопреки всем законам логики и протокола. Сталь и лазурь, лед и тепло – они больше не сражались. Они учились звучать в унисон, создавая свою собственную мелодию в великой симфонии Фонтейна. И пусть завтра снова будут отчеты, патрули и строгие правила, сегодня у них была тишина, нарушаемая лишь шёпотом прилива и биением двух сердец, которые наконец-то перестали прятаться.