Отец
Пепел давней клятвы
Ночная тишина в нашем новом доме на краю соснового распадка была особенной. Она не давила могильным холодом, как в древних подземельях, и не звенела ледяной пустотой трона Монарха. В ней звучало мерное, чуть слышное дыхание спящей в соседней комнате Юны, шорох старых веток за стеклом и крошечное, прерывистое сопение у самой моей груди.
Я стоял посреди залитой лунным светом детской и мерно, шаг за шагом, укачивал сына.
Сон Сухо.
Ему было всего две недели. Маленький теплый сверток из тонкой фланели казался в моих руках почти невесомым, но в этой хрупкой плоти билась жизнь такой поразительной чистоты, что мое сердце замирало каждый раз, когда я смотрел на него.
Сухо был моей точной копией. Никаких лазурных искр или фарфоровой белизны, которые Алекс унаследовал от отца. У моего сына уже пробивались смоляно-черные, непокорные волосики, а крохотные черты лица словно с ювелирной точностью повторяли мои собственные детские фотографии, которые мама когда-то хранила в старом пыльном альбоме. А когда он приоткрывал глазки, на меня смотрели два глубоких, темных озерца — серые, словно налитая грозовая туча перед первым раскатом грома. Глаза Теневого Монарха, но без капли могильной скверны.
Я чувствовал его ману. Она спала глубоко внутри, свернувшись мягким котенком, отдавая слабым, едва уловимым теплом полуночного сумрака. Он не был монстром. Он был человеком, продолжателем моего рода, моим дыханием и моей плотью.
Сухо завозился, надул крошечные губки, издал тоненький, сонный вздох и крепче уткнулся носиком в ткань моей домашней футболки.
– Спи, малыш... – едва слышно прошептал я, прижимая подбородок к его теплой макушке. – Спи. Никто в этом мире не посмеет тронуть твой покой.
Вдруг воздух за пределами дома дрогнул.
Это было не землетрясение и не рев разлома. Моя теневая сеть, невидимым куполом раскинутая на сотни метров вокруг дома, уловила едва заметное колебание на границе сосновой рощи. Чужая, рваная тень метнулась к деревянному почтовому ящику у калитки, на долю секунды задержалась и тут же растворилась в предрассветном тумане.
Тот, кто пришел, не был воином. Обычный смертный курьер, движимый дешевым страхом и пригоршней смятых купюр. Но след, оставшийся на деревянной створке ящика, нес в себе совсем другую ауру.
Запах сырости, больничного некроза, застарелой гари и концентрированного, ядовитого безумия.
Я замер, чувствуя, как внутри моего мана-ядра всколыхнулась тьма. Игрис шевельнулся в тени у плинтуса, приподняв рукоять призрачного меча, но я мысленным приказом осадил его: «Смирно. Не разбуди ребенка».
Тень под моими ногами бесшумно скользнула к распахнутой форточке, вытянулась тонким щупальцем сквозь сосновые иглы во двор и через мгновение вернулась обратно. В черной призрачной дымке лежал плотный конверт из дешевой серой бумаги. Без марок. Без штампов почтовой службы. На лицевой стороне корявыми, скачущими буквами, выведенными дрожащей рукой, чернело всего одно слово:
*«ДЖИНВУ»*
Я осторожно переместил сопящего Сухо на левую руку, прижимая его к себе так бережно, чтобы он не почувствовал напряжения моих мышц. Правой рукой, с помощью тончайшей нити маны, я вскрыл плотную склейку конверта.
Внутри лежал единственный сложенный лист плотной бумаги, пахнущий дешевым спиртом и металлом.
Я развернул его.
Текст не был написан аккуратным женским почерком, каким Ча Хэ Ин когда-то подписывала официальные рапорты гильдии охотников. Чернила местами прорывали бумагу, буквы наползали друг на друга в слепой, истерической спешке, а по краям листа виднелись засохшие, темные капли — то ли бурой крови из незаживающих десен, то ли застарелой сукровицы.
*«Ты думал, что спрятался? Думал, что сможешь откупиться булочками и своим сопливым выводком от того, что со мной сделал?!*
*Я видела тебя в парке. Видела, как ты смотрел на меня! Как на грязь! Как на падаль! Твой отец вырвал мне язык, сломал мне кости, превратил мое лицо в кусок жареного мяса, а ты стоял там и улыбался чужому выродку! Ты предал меня! Ты обязан был стереть этого старика в порошок ради меня, а вместо этого сам стал его цепным псом!*
*Я знаю, что твоя человеческая шлюха родила тебе щенка. Я знаю каждый твой шаг, Монарх. Если ты думаешь, что я позволю тебе жить счастливо в то время, как я каждый день захлебываюсь собственной кровью перед зеркалом, ты ошибаешься.*
*Я жду тебя там, где ты отобрал у меня всё. В старом зале приемов. Сегодня до рассвета. Один. Без своих мертвецов и без своего бешеного папаши.*
*Приди и добей меня сам, трус. Или я клянусь остатками своей души — я найду способ сжечь твою пекарню вместе с твоей девкой и твоим отродьем. Мне больше нечего терять. У меня ничего не осталось, кроме огня. Приди и посмотри на то, что ты создал».*
Лист бумаги в моих пальцах мелко задрожал.
Внутри меня не было страха. За последние три года я забыл, что такое паника. Но по позвоночнику пробежал ледяной, обжигающий импульс чистой, первобытной ярости, от которого комнатный воздух мгновенно потяжелел, а тени по углам комнаты угрожающе оскалились черными пиками.
Сухо на моих руках слабо пискнул, потревоженный внезапным перепадом давления.
Я мгновенно взял себя в руки. Вдох. Выдох. Черные пики в углах растаяли, превратившись в обычную предрассветную мглу. Я опустил взгляд на сына. Малыш поморщил носик, зевнул во весь свой крохотный ротик и снова сладко зажмурился, чувствуя успокоившееся сердцебиение отца.
«Мне больше нечего терять».
Эти слова жгли сетчатку глаз. Я вспомнил ее изуродованное, перекошенное лицо под шерстяным шарфом в парке. Ее единственный глаз, полный черной, не знающей пощады скверны. Существо, лишенное разума, красоты, голоса и чести, превратилось в бешеную собаку, которая не успокоится, пока не вцепится зубами в чье-то горло.
Она не блефовала. В ее безумии не осталось места для логики охотника S-ранга. Если загнанная в угол тварь решит отомстить, она не станет вызывать меня на честную дуэль. Она подложит огонь под спящий дом, отравит колодец или бросится с ножом на Юну, когда та пойдет открывать пекарню на рассвете.
Я не имел права рисковать. Ни одной секундой. Ни единым вздохом тех, кого любил.
– Ш-ш-ш... спи, сынок, – прошептал я, осторожно наклоняясь над резной дубовой люлькой.
Я опустил Сухо на мягкий матрасик, подоткнул теплое фланелевое одеяльце с вышитыми по краям золотистыми колосками — подарок Юны. Малыш сжал крошечные кулачки возле щеки, сладко зачмокал губами и окончательно погрузился в глубокий сон.
Я сжал кулак, и серый лист бумаги в моей руке беззвучно обратился в горсть тончайшего черного пепла, который тут же поглотила моя тень, не оставив на деревянном полу ни единой соринки.
Пришло время поставить точку. Не ради мести. Не ради старых обид.
Ради чистоты этого дома.
Я вышел из детской, бесшумно прикрыв за собой дверь, и ступил на темные половицы коридора. Шаги мои были абсолютно беззвучными. В спальне стоял мягкий полумрак. В воздухе витал родной, успокаивающий запах Юны — аромат сухой лаванды, свежего хлеба и теплого молока.
Она спала на широкой кровати, разметав по подушке мягкие каштановые волосы. Ее лицо после родов все еще хранило печать глубокой усталости, но на губах играла легкая, безмятежная полуулыбка. Она знала, что я рядом. Она верила, что в этом доме она находится в абсолютной безопасности.
Я подошел к кровати, опустился на одно колено и на мгновение задержал дыхание, любуясь ею.
Моя Юна. Женщина, которая не знала, сколько крови пролито моими руками, но знала каждую трещинку в моей душе. Она не требовала от меня тронов, не заставляла кланяться королям. Она просто каждое утро наливала мне чай и пекла персиковые пироги для моего отца.
Я протянул руку, убрал упавшую на ее лоб шелковистую прядь и едва ощутимо коснулся губами ее теплого виска.
– Я скоро вернусь, родная, – прошептал я в самую кожу. – Скоро все закончится.
Юна во сне сонно вздохнула, потянула на себя край одеяла и тихо пробормотала что-то неразборчивое, снова провалившись в глубокую дремоту.
Я поднялся на ноги. Нежность исчезла с моего лица, уступив место холодной, непоколебимой собранности.
Я быстро скинул домашнюю одежду. Надел прочные темные армейские штаны, удобные глухие ботинки на мягкой подошве и плотную черную куртку без лишних эмблем. Никаких доспехов Монарха. Никаких сверкающих регалий. Мне не нужна была помпезность, чтобы переломить хребет прошлому.
Спускаясь по деревянной лестнице на первый этаж, я не включал свет. Но едва мои ботинки коснулись нижней ступени, в темноте прихожей щелкнуло кресало.
Крошечный огонек зажигалки на секунду осветил резкие, хищные черты лица.
Сон Юки сидел на низкой скамье у самой входной двери. В полумраке тускло поблескивало серебро пирсинга в его мочках. Черные взъерошенные волосы падали на лоб, прикрывая один небесно-голубой глаз. Он был в широких тренировочных штанах и тонкой майке, обнажавшей витки грозовых драконов на плечах. В зубах тлела сигарета, пуская сизый дым в приоткрытую створку входной двери, а на коленях лежал длинный охотничий нож, которым он привычно, с идеальной точностью счищал кожуру с крупного персика.
Отец не спал. Разумеется, он не спал. Его чутье охотника превосходило все радары этого мира.
– Куда намылился, сопляк? – негромко, ровным басом спросил он, отправляя в рот сочную дольку фрукта. Лезвие ножа в его пальцах блеснуло холодной сталью.
Я остановился в двух шагах от него, поправляя воротник куртки. Мои грозовые серые глаза встретились с его небесно-голубыми.
– В город, – так же тихо ответил я. – Пришло письмо.
Юки медленно прожевал, стряхнул пепел в стоящую на обувной полке глиняную чашку и приподнял бровь.
– Та покалеченная сучка?
– Она, – я не стал лгать. Перед отцом ложь была бессмысленна. – Угрожает Юне и Сухо. Требует прийти в старый зал приемов.
Отец издал короткий, глухой смешок, лишенный всякого веселья. Он аккуратно закрыл нож, щелкнув фиксатором, и убрал его в карман. Затем глубоко затянулся, наполняя прихожую едким ароматом крепкого табака.
– Я недооценил ее живучесть, – хладнокровно произнес Юки, глядя на тлеющий огонек сигареты. – Три года назад я оставил ей жизнь в надежде, что боль выжжет из нее дурь, как выжгла из тебя. Но некоторые твари рождаются с гнилью в костях. Их нельзя воспитать. Их можно только закопать.
Он поднял на меня тяжелый, пронзительный взгляд. В темноте его глаза полыхнули опасным, лазурным блеском дремлющей стихии.
– Мне пойти с тобой? Один разряд — и от этого зала останется только оплавленный котлован. Пепел развею по реке.
Мое сердце на мгновение сжалось от странного чувства благодарности. Сильнейший охотник планеты, мой отец, предлагал мне решить мою проблему одним ударом руки. Но я покачал головой.
– Нет, отец. Это мой грех. Я привел ее в свою жизнь, я позволил ей поверить, что она выше людей. И я должен убрать за собой этот мусор сам.
Юки молчал несколько секунд, разглядывая меня сквозь клубы сизого дыма. Затем в уголках его губ дрогнула едва заметная, скупая улыбка одобрения. Он опустил широкую, мозолистую ладонь мне на плечо и сжал его так крепко, что затрещали связки.
– Правильный ответ, Джинву. Мужчина сам хоронит свои ошибки. Не смей пачкать этот дом ее кровью. Сделай все быстро, чисто и тихо. Ассоциация не должна проснуться.
– Знаю.
– И еще, – Юки убрал руку и выпустил струю дыма в потолок. – Сухо сегодня ел в два часа ночи. Если проснется до твоего возвращения — я сам его покачаю. У него твой характер, чуть что не по нраву — сразу брови хмурит. Но Алекс обещал поделиться с ним персиковым пюре, так что мы разберемся.
Я не сдержал короткой, теплой улыбки.
– Спасибо, отец.
– Иди уже, – Юки махнул рукой в сторону двери. – И персиков на обратном пути купи в круглосуточном. В корзине на кухне пусто.
Я коротко кивнул, взялся за дверную ручку и распахнул тяжелое деревянное полотно.
Предрассветная прохлада хлынула в лицо, пахнущая хвоей, росой и близким туманом. Небо над Сеулом только-только начинало сереть, окрашиваясь в холодные стальные тона. Город спал. Спала моя жена. Спал мой сын.
Я шагнул за порог, и тени под моими ногами бесшумно сомкнулись вокруг моего тела, укрывая меня непроницаемым плащом абсолютной тьмы.
Прошлое звало меня на последний танец. И я собирался закончить его до того, как взойдет солнце.