Падение монарха
Свет истинного очага
Утреннее солнце только начинало лениво заливать холмы провинции Кёнгидо, окрашивая кроны цветущих персиковых садов в нежно-розовый и медный цвет. Воздух после ночи оставался звонким, свежим и напоенным ароматом влажной травы.
Я стоял у распахнутого багажника нашего массивного черного внедорожника, закидывая внутрь плетеные корзины с фермерскими персиками, коробки со свежими сладостями и несколько пакетов с подарками, которые мы приготовили заранее. Пальцы механически поправляли ремни креплений, но мысли всё еще блуждали далеко — в предрассветных сумерках ушедшей ночи.
Видение Системы до сих пор стояло перед моими глазами с пугающей, кинематографической четкостью.
Тот холодный каннамский пентхаус. Мраморный склеп, вылизанный до стерильного блеска. Ча Хэ Ин в дизайнерском серебристом платье, взвешивающая каждый жест ради рейтинга и вспышек журналистских камер. Ее брезгливый, испуганный взгляд, когда тени случайно касались полированного паркета. И я сам — запертый в клетке национального божества, бессмертный идол с мертвыми серыми глазами, медленно сходящий с ума в бесконечной, безмолвной пустыне одиночества.
В той иллюзии моя мать звонила лишь изредка. Ее тихий, робкий голос в трубке звучал виновато, когда она спрашивала о внуках, а Хэ Ин раздраженно кривилась, повторяя заученные фразы о пике карьеры, тренировочных графиках и нежелании разрушать идеальное тело охотницы ранга S ради пеленок. Там не было семьи. Там была коммерческая сделка, прикрытая красивым штампом «золотой пары Кореи».
Чёрт... Как же я был рад, что судьба шесть лет назад швырнула меня в совершенно другое русло.
Как же я благодарен каждому дню, каждой секунде, тому нелепому заклинанию, сделавшему меня котом, и той гостиной, где дикий громовой дракон прижал меня к полу и безжалостно выжег из моей души всю наносную шелуху. Я выбрал его. Выбрал шторм вместо кладбищенской тишины.
– Джин, если ты будешь так свирепо гипнотизировать багажник, машина решит, что она провинилась, и откажется заводиться, – раздался с веранды насмешливый голос.
Я обернулся.
Алекс спускался по каменным ступеням, держа на руках Миджун. На моем муже была простая, свободная темная рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажающая мощные предплечья с замысловатой вязью черных татуировок, и удобные серые джинсы. Его светлые взъерошенные волосы золотились в лучах восходящего солнца, черные кольца в правом ухе весело поблескивали, а на губах играла та самая теплая, уверенная улыбка, от которой в моей груди мгновенно разливалось густое пламя.
Миджун в пушистом белом кардигане с капюшоном, украшенным кроличьими ушками, держала в пухлом кулачке очищенную дольку персика и с аппетитом ее посасывала. Ее разноцветные глазки — глубокий серый шторм и сияющая лазурь — с детским восторгом рассматривали залитый солнцем двор.
Следом за ними, шумно толкаясь на крыльце, выскочили мальчишки.
– Я сижу у окна! – голосил Юкио, перепрыгивая через две ступени. На нем была надета яркая ветровка с капюшоном, а вокруг его крошечных кулаков снова плясали непоседливые золотистые искры. – Дедушка Акнология сказал, что спереди лучше видно обзор для драконьего дыхания!
– Дедушка Акнология учит тебя глупостям, – спокойно парировал Сухо, степенно спускаясь по лестнице и аккуратно поправляя воротник своего темного джемпера. – Во-первых, тебе четыре года, и по правилам безопасности ты обязан сидеть в детском кресле сзади. Во-вторых, ты вчера чуть не прожег подголовник.
– Ничего я не прожег, это была тренировка щита!
– А ну прекратили базар, мелкие ящеры, – беззлобно рявкнул Алекс, подходя к машине и передавая мне Миджун. – Кто устроит драку в салоне, тот поедет в багажнике вместе с Бегемотом.
Огромный серый кот, лениво вышагивавший следом по гравию, басовито мяукнул, словно выражая категорическое несогласие делить свою территорию с гиперактивными детьми.
– Па-па! – Миджун тут же обхватила меня за шею, испачкав воротник моей куртки сладким персиковым соком, и радостно уткнулась носом мне в ключицу.
Я невольно улыбнулся, прижимая дочку к себе и ощущая ровное, сильное биение ее сердечка. Посмотрел на сыновей, которые под бдительным оком Алекса полезли на задний ряд просторного внедорожника, и перевел взгляд на мужа.
Алекс поймал мой взор, прищурился своими небесно-голубыми глазами и шагнул вплотную. Его горячая ладонь привычно легла мне на затылок, пальцы зарылись в короткие черные волосы, а губы мазнули по виску — быстро, горячо, с немой поддержкой.
– Ты всё еще там, котик? – негромко спросил он, и в его голосе прорезалась едва уловимая забота. – В ночных мыслях?
– Нет, – я покачал головой, вдохнув знакомый запах озона, корицы и его кожи. – Я здесь. Просто подумал... как долго мама ждала этой поездки.
– Тогда поехали, – Алекс широко улыбнулся, показав клыки. – Ставлю ящик первоклассной руды против твоих лучших теневых кинжалов, что она первым делом попытается раскормить Юкио до состояния шара, а мне снова всучит рецепты традиционных супов.
– Этот спор ты проиграешь, – тихо рассмеялся я. – Она сделает именно это.
Мы усадили детей, проверили ремни безопасности, и внедорожник плавно тронулся с места, выезжая за пределы мерцающего защитного барьера.
Дорога до тихого пригородного района Сеула, где жила моя мать, заняла около сорока минут. В салоне играла негромкая музыка, Юкио спорил с Сухо о том, кто быстрее победит ледяного гоблина, а Миджун, утомившись ранним подъемом, сладко заснула в своем кресле, сжимая в ручке игрушечного дракона.
Я смотрел в окно на проносящиеся мимо городские пейзажи.
Когда-то давно этот город был для меня полем бесконечной битвы за выживание. Я метался по серым улицам между низкоранговыми вратами, больничной палатой матери, пребывающей в вечном сне, и школой Джин-А, считая каждую вону на лекарства и рис. Тогда я и представить не мог, что однажды буду ехать по этим же дорогам не ради крови и денег, а ради простого воскресного обеда. В окружении детей. Рядом с мужчиной, чья сила превосходит силу всего этого мира, но чье сердце полностью отдано мне.
Мамин дом встретил нас теплым уютом небольшого зеленого дворика. Аккуратный кирпичный коттедж, увитый цветущим плющом, невысокий деревянный забор и грядки с пряными травами, за которыми мать ухаживала с особой, трепетной любовью.
Едва машина замерла на подъездной дорожке, как входная дверь распахнулась.
Пак Кён Хе выбежала на крыльцо в простом льняном фартуке поверх светлого платья. Прошедшие годы почти не коснулись ее: после того как я исцелил ее Святой Водой Жизни, ее лицо вновь обрело здоровый румянец, а глаза светились ясной, спокойной радостью.
– Бабушка! – закричал Юкио, первым вываливаясь из распахнутой двери машины.
– Осторожно, Юки! – ахнула она, но мальчишка уже несся по дорожке, раскинув руки.
Кён Хе опустилась на колени прямо на каменную плитку, с радостным смехом подхватывая внука в объятия. В следующую секунду к ней подошел Сухо — чинно, с вежливым поклоном, но его серые глаза сияли неподдельной детской нежностью, когда он позволил бабушке прижать себя к груди и расцеловать в обе щеки.
– Мои золотые мальчики... – причитала она сквозь счастливые слезы, гладя их по растрепанным вихрам. – Как же вы выросли за эти месяцы! Сухо, ты стал совсем взрослым, вылитый Джин Ву в твоем возрасте. А ты, егоза, снова нос оцарапал?
– Это боевой шрам! – гордо заявил Юкио, раздувая щеки.
Алекс достал из машины проснувшуюся Миджун, бережно передал ее мне, а сам подхватил тяжелые корзины с персиками и гостинцами. Мы подошли к крыльцу.
Мать поднялась на ноги, отряхивая фартук, и ее взгляд упал на нас.
В этих теплых карих глазах не было ни тени страха, непонимания или осуждения. Ни единого намека на ту фальшивую мораль, которой пытались тыкать в меня смертные охотники. Она видела во мне не бессмертного Теневого Монарха, чье имя заставляет содрогаться королей, а своего сына. Сына, который прошел сквозь ад небытия и наконец нашел тихую, надежную гавань.
– Джин Ву, сынок... – она шагнула вперед, обнимая меня вместе с Миджун.
От нее пахло жареным кунжутным маслом, сушеными водорослями и тем неповторимым домашним теплом, которое невозможно купить ни за какие магические кристаллы. Я прижался щекой к ее макушке, чувствуя, как последние капли напряжения окончательно покидают мое тело.
– Здравствуй, мама, – негромко произнес я.
Затем Кён Хе повернулась к Алексу. Мой грозный громовой дракон, способный взглядом раскалывать небеса, сейчас стоял перед пожилой корейской женщиной, слегка склонив голову в искреннем уважительном поклоне, и виновато улыбался своей открытой полуулыбкой.
– Здравствуйте, мама, – произнес он тепло и мягко, называя ее так, как она сама настояла еще три года назад. – Мы привезли персики из нашего сада. Джин сказал, вы хотели сварить то варенье по старинному рецепту.
– Ох, Алекс, ну зачем столько тяжестей! – всплеснула руками она, но в ее голосе звенела неприкрытая гордость. Она подошла и ласково погладила его по плечу, ничуть не смущаясь витиеватых драконьих татуировок. – Ты совсем бледный, опять ночами над своими чертежами сидишь? Заходите скорее в дом, я наварила пульгоги, суп с ребрышками и сделала те рисовые пирожки, которые вы любите!
В доме мгновенно воцарился привычный хаос.
Мальчишки тут же оккупировали гостиную, где Джин-А, специально приехавшая на выходные из университета, с восторженным визгом принялась тормошить племянников, одаривая их новыми альбомами для рисования и механическими игрушками.
Миджун восседала на ковре в центре комнаты, увлеченно разглядывая разноцветные кубики и позволяя бабушке заплетать свои золотисто-светлые кудри в крошечные хвостики. Темная прядь у виска забавно топорщилась, и Кён Хе с нежностью поглаживала ее пальцем, любуясь необычными глазами внучки.
Алекс, закатав рукава рубашки, вызвался помочь матери на кухне — нарезать мясо для жарки и достать тяжелые глиняные горшки с верхних полок, легко балансируя между огромной силой и домашней аккуратностью.
Я стоял в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за ними.
На душе было так тихо и светло, что внутри меня даже верховные тени словно затаили дыхание, не желая нарушать эту хрупкую, земную идиллию.
– Джин Ву, – тихо позвала мама, закончив возиться с пирожками и передав кастрюлю Алексу, который тут же принялся с аппетитом пробовать соус. – Пойдем на веранду, поможешь мне перебрать свежую мяту к чаю.
– Конечно, – отозвался я.
Мы вышли на небольшую заднюю террасу, выходящую в яблоневый сад. Солнце пригревало, шелестели молодые листья, а из дома доносился звонкий смех Юкио и возмущенные крики Джин-А, у которой сорванец отобрал наушники.
Мать села на плетеный стул, поставив перед собой широкую эмалированную миску с душистыми зелеными листьями. Я опустился рядом, на деревянную скамью, и принялся аккуратно отделять листочки от жестких стеблей.
Некоторое время мы работали в тишине. Только мерный шелест зелени и теплое дуновение ветра.
– До меня доходили слухи, сынок, – мягко, без тени упрека начала она, не поднимая глаз от миски. – Из ассоциации. Знакомые торговцы с рынка, у которых сыновья служат в ударных гильдиях, шептались. Говорили, что вице-лидер гильдии «Охотники»... та девочка со светлыми волосами... устроила скандал. И что тебя видели в городе.
Мои пальцы на секунду замерли, но затем продолжили движение.
– Слухи не врут, мама. Мы столкнулись три дня назад. Сначала в торговом центре, потом в холле Ассоциации.
Кён Хе тяжело вздохнула, покачав головой. Ее доброе лицо подернулось легкой грустью.
– Она всё еще цепляется за тебя?
– Цепляется за призрак, – поправил я ровным тоном. – За свои иллюзии о том, каким должен быть идеальный охотник. Она считает, что моя жизнь разрушена. Что союз с Алексом — это падение и грязь.
Мать отложила пучок мяты, вытерла ладони о край фартука и повернулась ко мне. Ее теплые, сухие пальцы легли поверх моей ладони — той самой, на которой поблескивало золотое драконье кольцо.
– Знаешь, Джин Ву... – произнесла она тихо, заглядывая мне прямо в глаза. – Когда ты шесть лет назад впервые привел ее в наш старый дом... я ведь видела всё. Материнское сердце не обманешь рангами S и красивыми речами по телевизору.
Я чуть приподнял бровь, удивленный ее признанием.
– Ты никогда не говорила об этом.
– А зачем было говорить тогда? Ты был ослеплен долгом, грузом, который взвалил на свои плечи, – она мягко пожала мои пальцы. – Но я помню, как она сидела за нашим столом. Словно фарфоровая статуэтка. Она вздрагивала каждый раз, когда ты делал резкое движение. Она смотрела на тебя не как на мужчину, которого любят просто за то, что он дышит. Она смотрела на тебя как на национальное сокровище. Как на неприступную скалу, за которой удобно прятаться и которой престижно гордиться.
Кён Хе перевела взгляд на стеклянную дверь веранды.
Сквозь стекло было видно, как на кухне Алекс одной рукой легко подбрасывал хохочущую Миджун к потолку, заставляя девочку заливаться звонким смехом, а второй ловко перехватывал лопатку у плиты, пока Юкио пытался стащить горячий кусок мяса прямо со сковороды. На лице громового полукровки сияла такая искренняя, всепоглощающая любовь к детям и к этому дому, что пространство вокруг него казалось наполненным живым светом.
– А потом появился он, – продолжила мать, и ее губы тронула теплая, благодарная улыбка. – Появился этот светловолосый вихрь с татуировками и диким огнем в глазах. Сначала я испугалась, не скрою. Его аура была слишком тяжелой, нечеловеческой. Но когда я увидела, как он смотрит на тебя... Боже мой, Джин Ву. Он смотрел на тебя так, словно готов разорвать само небо, если оттуда упадет хоть одна капля, способная причинить тебе боль.
Она сжала мою руку крепче.
– Он сорвал с тебя эту проклятую каменную броню. Он подарил тебе дом, в котором пахнет детским смехом и сгоревшими пирогами, а не могильным холодом подземелий. И ты... ты наконец-то ожил, сынок. Я смотрю на тебя сегодняшнего — и я вижу живого человека. Счастливого. Любимого.
В горле встал плотный, горячий ком.
Я вспомнил ночное видение. Тот стеклянный гроб, в котором я умирал от тоски рядом с правильной, одобренной обществом Ча Хэ Ин. И посмотрел на свою мать, чьи простые, мудрые слова окончательно развеяли последний пепел сомнений, если он вообще оставался.
– Я никогда не пожалею о своем выборе, мама, – произнес я, и мой голос прозвучал с непоколебимой силой истинного Монарха. – Ни на секунду.
– И слава небесам, – Кён Хе ласково погладила меня по щеке, смахивая невидимую пылинку. – Пусть говорят что угодно. Их слова — пустой ветер. Твоя правда здесь. В твоем муже. В твоих детях.
Дверь на веранду с грохотом распахнулась.
– Эй, заговорщики! – высунулся улыбающийся Алекс, удерживая на плечах уцепившегося за его светлые волосы Юкио. – Мясо готово, суп стынет, а Миджун уже пытается накормить кота рисом. Если вы сейчас же не зайдете, мы начнем пир без вас!
– Идем, идем, несносный мальчишка, – весело отозвалась мама, поднимаясь со стула и подхватывая миску с мятой.
Обед прошел в том самом безумном, шумном и родном хаосе, который стал для меня дороже всех богатств мира.
Мы сидели за круглым столом, плечом к плечу. Джин-А без умолку трещала о своих экзаменах, Юкио демонстрировал бабушке, как он умеет щелкать статическими искрами по ложке, Сухо степенно рассуждал о свойствах целебных трав, а Миджун увлеченно размазывала сладкую пасту по столу, довольно агукая.
Под столом горячая, широкая ладонь Алекса уверенно накрыла мое колено. Его пальцы переплелись с моими, делясь своим бесконечным, первородным теплом. Я повернул к нему голову. Алекс поймал мой взгляд, его небесно-голубые глаза насмешливо и безгранично нежно сощурились, а черные серьги в ухе качнулись при наклоне головы.
*«Всё хорошо, котик?»* – беззвучно спросили его губы.
*«Лучше, чем когда-либо»,* – ответил я ему одним лишь взглядом.
Чёрт... как же я был рад, что тогда, шесть лет назад, в его гостиной, я не сбежал обратно в свою золотую клетку.
Я выбрал этот шторм. Выбрал эту семью. И в отражении любящих глаз матери, в дерзкой улыбке моего дракона и в смехе наших детей я наконец-то обрел то, ради чего действительно стоило стать бессмертным.