Пеньюар

Милана оставила свой невесомый, почти призрачный пеньюар на мелководье, позволив длинному прозрачному подолу лениво колыхаться в ласковых волнах. Ткань, словно живая, то расправлялась, то сжималась в толще воды. Любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Наблюдавший за вещью юноша, поддавшись странному порыву, решился на авантюру. Он осторожно подплыл к пеньюару и, расправив подол, начал медленно погружаться внутрь этой нейлоновой дымки. Ткань оказалась удивительно нежной — она словно обволакивала, скользила по коже, лаская его тело, которое уже давно отозвалось на прикосновение возбуждением. Продвигаясь всё дальше, он стремился к верхней части наряда. Однако, добравшись до бюстгальтера, он замер: вместо привычного отверстия для головы его встретили плотно сшитые между собой кружевные чашечки. В этот момент юноша почувствовал неладное. Он попытался развернуться, сделать рывок назад, но было поздно. На берегу послышался едва уловимый шорох. Милана, всё это время наблюдавшая за «уловом», плавно потянула за спрятанную в подоле атласную нить. Нейлоновый пузырь мгновенно стянулся, превращаясь в надежную ловушку. Мальчишка заметался, пытаясь выбраться из внезапно ставшего тесным кокона. Но чем больше он сопротивлялся, тем сильнее растягивалась упругая сеточка, мягко, но властно смиряя его движения. Вскоре он замер, окончательно уступив нежной паутине. Лишь его напряжение выдавало агонию желания — он еще пытался пробиться сквозь нейлон, словно желая разорвать эту эфемерную тюрьму, но вскоре и эта борьба угасла. В тишине воды он излился, орошая белыми соками тонкое кружево. Теперь он лежал неподвижно, пленник в изысканном коконе. Сквозь мелкие шестиугольные ячейки сетки и тончайшие узоры кружева мир казался ему размытым и нереальным. Он покорился своей участи, ожидая, когда хозяйка пеньюара подойдет, чтобы забрать свою добычу.