Поклонение
Шорох нейлона и ледяной пульс
Осло в ноябре 2013 года встретило Уле Эйнара Бьёрндалена пронзительным ветром и серым небом, которое, казалось, вот-вот обрушится на землю тяжелым снегом. Но внутри фотостудии, расположенной в старом индустриальном здании на окраине города, было жарко. Лампы заливали пространство ослепительно-белым светом, отражаясь от глянцевых поверхностей и металлических стоек.
Уле Эйнар стоял перед объективом, чувствуя себя немного непривычно. Для него, человека, привыкшего к функциональной спортивной одежде и морозному воздуху биатлонных трасс, эта съемка для модного бренда «Nordic Frost» была скорее профессиональной обязанностью, чем удовольствием. На нем был надет массивный, невероятно объемный пуховик-паффер глубокого темно-синего цвета. Ткань была настолько плотной и блестящей, что каждое движение сопровождалось характерным, возбуждающим шорохом нейлона.
Фотограф, молодой человек по имени Эрик, чьи глаза за стеклами модных очков лихорадочно блестели, суетился вокруг него. Эрик слыл мастером своего дела, но сегодня его движения были какими-то дергаными, прерывистыми.
– Уле, еще немного левее, – голос Эрика слегка дрогнул. – Да, вот так. Плечи шире. Я хочу видеть эту мощь, скрытую под слоями пуха.
Бьёрндален послушно повернулся. Он не был «качком» в классическом понимании этого слова. Его тело было телом атлета-стайера: сухая, жилистая мускулатура, выточенная десятилетиями изнурительных тренировок. Но именно эта компактная, взрывная сила, угадывающаяся в каждом жесте, сводила Эрика с ума. Фотограф смотрел на то, как воротник пуховика обрамляет волевой подбородок великого норвежца, и представлял, какие стальные бицепсы скрываются под этими раздутыми рукавами.
Эрик сглотнул. У него был секрет, который сейчас грозил вырваться из-под контроля. Его фетиш на объемную зимнюю одежду, на этот специфический звук трения нейлона и ощущение монументальности, которую дарил паффер, столкнулся с его давним восхищением Бьёрндаленом.
– Подними руки, Уле. Сложи их на груди, – скомандовал Эрик, прячась за камерой.
Когда Уле выполнил просьбу, пуховик натянулся. Огромные дутые сегменты куртки плотно обхватили его торс, создавая иллюзию еще большего объема. Для Эрика это выглядело божественно. Он видел не просто спортсмена, а некоего футуристического воина, закованного в мягкую, но непробиваемую броню.
Внизу, в паху, у Эрика стало невыносимо тесно. Член встал так резко и твердо, что это причинило почти физическую боль. Джинсы стали слишком узкими.
– Потрясающе... – прошептал фотограф, делая серию снимков. – Уле, ты чувствуешь, как куртка давит на тебя? Она тяжелая?
– Она довольно легкая, – ответил Бьёрндален, слегка улыбнувшись. Его голос был спокойным и глубоким. – Но в ней очень тепло. Для норвежской зимы – самое то.
– Пошевелись немного. Покрути плечами. Я хочу слышать этот звук, – Эрик уже не контролировал свой голос, в нем проскальзывали хриплые нотки.
Бьёрндален повел плечами. Нейлон отозвался громким, сочным скрипом. Этот звук прошил Эрика насквозь, словно электрический разряд. Он почувствовал, как капля пота скатилась по его виску. Держа камеру одной рукой и делая вид, что настраивает фокус, он опустил левую руку вниз.
Его пальцы нащупали через плотную ткань джинсов твердый бугор. Эрик начал медленно, ритмично ласкать себя, продолжая при этом щелкать затвором. Его дыхание сбилось.
– Да, Уле... Именно так. Ты выглядишь таким... мощным. Эти линии... твои руки под этой тканью...
Уле Эйнар, будучи человеком крайне проницательным и, к тому же, давно принявшим свою ориентацию, заметил странную перемену в поведении фотографа. Он видел, как Эрик начал ерзать, как его рука подозрительно замерла в районе ширинки, и как лихорадочно расширились его зрачки.
Вместо того чтобы смутиться или прекратить съемку, Бьёрндален почувствовал внезапный прилив азарта. В его жизни всегда было место риску и игре на грани. Он сделал шаг ближе к камере, намеренно сокращая дистанцию.
– Тебе нравится этот пуховик, Эрик? – спросил Уле, глядя прямо в объектив, словно заглядывая фотографу в душу.
– Он... он великолепен на тебе, – выдохнул Эрик, его рука под джинсами задвигалась быстрее. – Ты в нем кажешься таким недосягаемым.
– Недосягаемым? – Уле усмехнулся и медленно расстегнул молнию наполовину.
Шум расходящихся зубцов молнии в тишине студии прозвучал как выстрел стартового пистолета. Под пуховиком оказалась тонкая термофутболка, подчеркивающая рельеф грудных мышц. Бьёрндален специально напряг бицепс, и рукав паффера, наполненный воздухом и пухом, забавно вздулся, подчеркивая движение.
Эрик почти простонал. Его пальцы сжимали член сквозь деним с неистовой силой. Он представлял, как прижимается лицом к этой холодной, скользкой ткани пуховика, пока сильные руки Уле сжимают его плечи.
– Ты профессионал, Эрик, – продолжал Уле, его голос стал тише и интимнее. – Но я вижу, что эта съемка дается тебе с трудом. Может, нам сделать перерыв? Или ты хочешь подойти поближе и поправить воротник?
Эрик замер. Он понял, что его раскусили. Страх разоблачения на мгновение сковал его, но взгляд Уле – лукавый, понимающий и абсолютно не осуждающий – придал ему смелости.
– Я... я должен поправить свет, – пробормотал Эрик, откладывая камеру на штатив. Его рука все еще была в кармане, судорожно сжимаясь в последний раз перед тем, как он решился выйти из-за стоек.
Он подошел к Бьёрндалену. Уле стоял неподвижно, возвышаясь над ним, окутанный облаком темно-синего нейлона. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то чисто мужским, спортивным.
– У тебя дрожат руки, – заметил Уле, когда Эрик протянул ладонь к его воротнику.
– Это от восторга, – честно признался фотограф. – Вы – легенда. И в этой одежде... это выглядит слишком идеально.
– Тебе нравится материал? – Уле взял руку Эрика и положил ее себе на предплечье, обтянутое дутым рукавом. – Почувствуй. Он очень прочный.
Эрик закрыл глаза. Под его ладонью был гладкий, холодный нейлон, а под ним – упругий слой пуха и стальные мышцы биатлониста. Он не выдержал и слегка сжал руку, чувствуя, как ткань сопротивляется, издавая тот самый вожделенный шорох.
– О боже... – сорвалось с губ Эрика.
– Не сдерживайся, – прошептал Уле ему на ухо, склонившись чуть ниже. – Мы здесь одни. Ассистенты придут только через пятнадцать минут.
Эрик посмотрел на него снизу вверх, его очки запотели. Он видел перед собой величайшего атлета современности, который сейчас открыто играл с ним в эту опасную и возбуждающую игру.
– Я хотел этого с того момента, как ты вошел в студию, – признался Эрик, его рука снова непроизвольно потянулась к собственным джинсам.
Уле коротко рассмеялся, и этот смех был полон уверенности хищника, который знает, что добыча сама идет в руки.
– Тогда не трать время на разговоры. Мне нравится, когда на меня смотрят с таким голодом. И мне нравится этот пуховик не меньше твоего. В нем чувствуешь себя... защищенным. Или, наоборот, готовым к нападению.
Эрик, поощренный этими словами, снова начал ласкать себя, на этот раз уже не скрываясь, глядя прямо в глаза Бьёрндалену. Уле наблюдал за ним с легкой улыбкой, продолжая стоять в позе модели, демонстрируя мощь своих плеч в огромном паффере.
– Давай, Эрик. Сделай лучший кадр в своей жизни, – скомандовал Уле. – А потом я покажу тебе, что скрывается под этим слоем пуха.
Студия наполнилась звуками: быстрым, прерывистым дыханием фотографа, щелчками затвора камеры, которую Эрик снова схватил, и бесконечным, сводящим с ума шорохом синего нейлона, который в этот вечер стал для них обоих чем-то гораздо большим, чем просто элементом зимней коллекции.
Когда через десять минут Эрик, изможденный и счастливый, опустил камеру, Уле медленно потянул молнию пуховика вниз до самого конца.
– Перерыв окончен, – сказал он, и в его глазах вспыхнул огонь, который Эрик никогда не видел в телетрансляциях с гонок. – Теперь моя очередь снимать с тебя лишнее.