Потеря сдержанности
Сталь, латекс и белое безмолвие
Снег в Оберхофе в конце ноября 2013 года ложился на землю плотно и беззвучно, превращая лес вокруг виллы братьев Фуркад в декорацию к мрачной и величественной сказке. Внутри дома стояла такая тишина, что Симон слышал, как гудит кровь в его собственных ушах. Мартен уехал в Эстерсунд всего три дня назад, но для Симона это время растянулось в бесконечную, мучительную вечность. Без заполняющего собой всё пространство присутствия младшего брата, без его тяжелых шагов, властного голоса и запаха железа, дом казался мертвым музеем их запретной, химически усиленной страсти.
Симон сидел на краю широкой кровати, обхватив плечи руками. Его тело, трансформированное гормонами и волей Мартена, ныло от странной пустоты. Живот уже отчетливо округлился, напоминая о том, что он теперь — не просто атлет, а сосуд, хранящий наследника. Но вместе с этой новой ролью пришла и невыносимая жажда подчинения, которую мог утолить только один человек в мире. Тот, кто сделал его таким.
На тумбочке лежал планшет с открытой страницей спортивных новостей. Фотография Мартена с пристрелки в Швеции: он стоял, широко расставив ноги, его черная футболка, ставшая символом его новой мощи, едва сдерживала бугрящиеся мышцы плеч и спины. Взгляд Мартена на фото был ледяным, сфокусированным — взглядом хищника, который не знает пощады ни к себе, ни к соперникам.
– Ты там, – прошептал Симон, чувствуя, как по коже пробегает озноб. – Ты там бог, а я здесь... я здесь просто твоя тень.
Он поднялся, его движения стали более тяжелыми и осторожными. Ноги сами понесли его в гардеробную Мартена. Это было его святилище. Здесь пахло так, как пах Мартен — смесью дорогого мускусного парфюма, оружейного масла и того острого, животного аромата, который появился у него после начала приема стероидов. Стероиды изменили не только его рельеф, они изменили саму его ауру, превратив младшего брата в доминирующего альфу.
Симон открыл нижний ящик комода. Там, аккуратными рядами, лежало белье. Его взгляд упал на стопку ослепительно белых боксеров Calvin Klein. Это были те самые трусы, которые Мартен купил в Ницце, когда они праздновали свой союз. На загорелом, гипертрофированном теле Мартена этот белый хлопок выглядел как вызывающая декларация превосходства, подчеркивая каждый венозный узел на его бедрах.
Дрожащими пальцами Симон вытянул одну пару. Ткань была прохладной и гладкой. Он поднес боксеры к лицу, глубоко вдыхая. Запах Мартена ударил в голову, как чистый спирт. Там, в волокнах ткани, всё еще теплилась энергия брата, его грубая мужская сила, которая подавляла и возносила одновременно.
– О боже, Мартен... – Симон зажмурился, прижимая белую ткань к губам.
Он вернулся в спальню, не выпуская боксеры из рук. Его дыхание стало рваным. Симон лег на кровать, чувствуя, как возбуждение, копившееся эти три дня, начинает пульсировать внизу живота. Он знал, что доктор Леблан советовал покой, но его тело, воспитанное Мартеном как инструмент для удовольствия, требовало разрядки. Он не мог просто ждать.
Он представил, как Мартен стоит в дверях. Как его огромные руки, покрытые венами, медленно снимают эту самую черную футболку, обнажая торс, похожий на анатомический атлас из стали.
– Ты скучал по мне, малыш? – прозвучал в его сознании низкий, вибри