Поттер мастер Халдеи
Поздний росток на пепелище
Запах овсяной каши, дешевого детского мыла и мокрой шерсти въелся в стены муниципального детского сада «Солнечные лучики» на окраине Суиндона так глубоко, что казалось, им пропитался сам воздух.
Лили Поттер опустилась на колени перед маленьким деревянным шкафчиком с нарисованным на дверце кривобоким яблоком. Ее пальцы — огрубевшие, с коротко остриженными, лишенными малейшего намека на маникюр ногтями — привычно и методично расстегивали молнию на грязных резиновых сапожках четырехлетнего мальчика по имени Тоби. Малыш шмыгал носом, капризничал и норовил стукнуть ее пяткой в плечо, но Лили даже не поморщилась.
– Спокойно, Тоби, – тихо, с бесконечным терпением произнесла она, стягивая второй сапог и ставя его на резиновую подстилку. – Сейчас наденем сухие носочки, помоем ручки, и тетя Лили нальет тебе теплого молока. Дождь скоро закончится.
Мальчик поднял на нее большие, слезящиеся серые глаза, внезапно обнял пухлыми ручками за шею и уткнулся носом в воротник ее выцветшего ситцевого платья.
– Тетя Лили, а мамочка сегодня придет? – пробормотал ребенок. – Она вчера обещала машинку.
Сердце женщины сжалось с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело.
Она знала мать Тоби — молодую, замотанную кассиршу из круглосуточного супермаркета, которая тянула двоих детей на мизерную зарплату и часто задерживалась до глубокой ночи. Но еще острее, словно ржавый гвоздь, вогнанный под ребра, ее пронзило другое воспоминание.
Чулан.
Узкий, темный, неотапливаемый закуток под лестницей дома номер четыре по Тисовой улице. Сколько раз маленький Гарри — мальчик с ее собственными изумрудными глазами — сжимался на пыльном матрасе, вздрагивая от тяжелых шагов Вернона Дурсля, и точно так же ждал? Надеялся ли он, что дверь распахнется? Плакал ли он, зовя ее по ночам, пока она в Годриковой Лощине учила самодовольного Годрика первым детским чарам и принимала поздравления от восторженных членов Ордена Феникса?
– Конечно, придет, милый, – выдавила из себя Лили, гладя мальчика по спутанным русым волосикам. – Мамы… мамы всегда возвращаются, если они любят.
Она попыталась подняться на ноги, опираясь рукой о край детской скамейки, но внезапный приступ тошноты накатил ледяной, сокрушительной волной.
Пол под ногами качнулся, словно палуба корабля во время девятибалльного шторма. В ушах пронзительно, оглушающе зазвенело. Воздух в раздевалке внезапно стал густым и горячим, легкие наполнились пустотой, а перед глазами рассыпались яркие лазурные искры — точь-в-точь как при активации блокирующего ошейника Башни Часов.
– Миссис Поттер? – послышался далекий, словно сквозь толщу воды, голос старшей воспитательницы, миссис Кларк. – Лили, дорогая, вам плохо?..
Лили открыла рот, пытаясь сказать, что все в порядке, что это просто усталость от сырости и бессонной ночи, но колени подогнулись сами собой. Мир накренился, смазался в неразборчивое серое пятно, и женщина рухнула на линолеум, сбив плечом стопку детских рисунков.
***
Джеймс Поттер бежал по длинному, выкрашенному казенной зеленой краской коридору окружной больницы Суиндона так, словно за ним гналась свора акромантулов.
Он даже не успел сдать рабочий комбинезон на складе готовой продукции в Бристоле. От него пахло гофрокартоном, синтетическим клеем, дешевым растворителем и машинной гарью. На правом ботинке болтался развязанный шнурок, испачканный в дорожной слякоти, седые пряди выбились из-под выцветшей рабочей кепки, а дыхание вырывалось из груди хриплым, надсадным свистом.
Блокирующий ошейник на шее пульсировал тупой, ноющей болью, реагируя на бешеный ритм пульса.
– Где она?! – выдохнул он, навалившись на стойку регистратуры приемного отделения и распугав стоявших в очереди пенсионеров. – Лили Поттер! Ее привезли на скорой сорок минут назад из детского сада!
Пожилая медсестра с усталым, морщинистым лицом поверх толстых очков смерила его оценивающим взглядом:
– Кем вы ей приходитесь, сэр?
– Я муж! – рявкнул Джеймс, и в его голосе на долю секунды прорезались интонации прежнего чистокровного лорда, привыкшего помыкать слугами. – Немедленно скажите, что с ней! Это проклятие?! Это некротический откат?! Ее духовные цепи…
– Успокойтесь, мистер Поттер, – раздался спокойный, уверенный мужской голос из бокового коридора.
К стойке подошел доктор.
На нем был безупречно отутюженный белый халат поверх строгого костюма, на нагрудном кармане поблескивал латунный жетон объединенного департамента здравоохранения и социальной интеграции, а на лацкане виднелся крошечный, едва заметный непосвященному знак — стилизованные шестеренки Часовой Башни, перекрещенные с посохом Асклепия. Это был один из тех специалистов, которых Ассоциация Магов прикомандировала к гражданским госпиталям после падения Министерства для контроля над бывшими волшебниками.
– Доктор Хэллоуэй, – представился медик, протягивая руку, но Джеймс лишь судорожно вцепился в стойку. – Пройдемте в мой кабинет, мистер Поттер. Нам нужно серьезно поговорить.
– Она жива?! – Джеймс впился побелевшими пальцами в лацканы собственного комбинезона. – Скажите прямо! Ее сердце…
– Ваша супруга в полном порядке, – ровно ответил врач, жестом приглашая его следовать за собой. – Ее жизни ничто не угрожает. Она спит под капельницей в палате интенсивной терапии. Но результаты анализов… скажем так, они требуют обстоятельного обсуждения.
Кабинет доктора Хэллоуэя был гибридом современной магловской лаборатории и кабинета алхимика: хромированные штативы с пробирками соседствовали со сложными компьютерными томографами, а на стене висели не анатомические плакаты, а подробные схемы циркуляции праны в человеческом теле.
Врач сел за массивный стол, надел тонкие очки в стальной оправе и положил перед собой толстую картонную папку.
– Присаживайтесь, Джеймс, – мягко произнес он. – Чай? Вода?
– К черту воду! – прохрипел Поттер, опускаясь на краешек стула и не находя места своим рукам. – Что с Лили? Если это последствия старых боевых заклинаний… Мы чисты! Мы соблюдаем все предписания трибунала! Мы не приближались к концентраторам, мы не пытались разорвать печати!
– Успокойтесь. Речь идет не о нарушении режима, – доктор открыл папку и достал свежий снимок ультразвукового исследования, скрепленный с электромагнитной картой энергоканалов. – Скажите, мистер Поттер… когда ваша супруга в последний раз проходила полное медицинское обследование органов малого таза?
Джеймс моргнул, сбитый с толку:
– Что?.. Я… я не знаю. В Мунго, наверное. В девяносто восьмом или девяносто девятом. Целители Ордена давали ей общеукрепляющие зелья во время второй волны мобилизации. Потом, когда родился Годрик…
– Понятно, – перебил Хэллоуэй, покачав головой с неприкрытым профессиональным раздражением. – Типичная халатность полевых чародеев старой Британии. Вы накачивали женщин боевыми стимуляторами, подавителями овуляции на основе корня аконита и экстрактами лунного камня, чтобы держать их в строю, а потом удивлялись, почему в ваших чистокровных семьях рождалось по одному ребенку на поколение, да и те с генетическими дефектами.
– О чем вы говорите? – Джеймс нахмурился, чувствуя, как холодная струйка пота течет по спине под грубой тканью комбинезона.
Доктор развернул снимок к нему и постучал кончиком шариковой ручки по небольшому темному овалу в центре черно-белого зернистого изображения:
– Ваша супруга беременна, мистер Поттер. Шестая неделя. Плод закрепился в полости матки, сердцебиение стабильное, эмбриональное развитие соответствует норме.
В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном с шелестом падают мокрые осенние листья, разбиваясь о подоконник.
Джеймс замер. Его челюсть отвисла, глаза за круглыми стеклами очков расширились до предела, а дыхание перехватило так, будто ему под дых со всей силы въехал бладжер.
– Что?.. – едва слышно выдавил он. – Б-беременна?.. Но это невозможно! Ей сорок два года! Мне сорок три! Мы… целители в Мунго после рождения Годрика прямо сказали: Лили выжгла матку родовыми чарами щита, когда защищала колыбель в восемьдесят первом! Они сказали, что ее репродуктивная система мертва! Что род Поттеров может продолжиться только через Годрика!
– Ваши целители были шарлатанами, застрявшими в эпохе раннего средневековья, – холодно отрезал доктор Хэллоуэй. – Они перепутали органическое бесплодие с глубокой интоксикацией магическими токсинами. Всю сознательную жизнь ваша жена находилась под воздействием нестабильного магического поля. Она пила боевые зелья, дышала эманациями темных проклятий, ее тело испытывало перманентный стресс от ожидания войны. А в последние двадцать лет… этот культ вашего «Избранного» сына, бесконечные ритуалы подпитки его шрама, давление со стороны Альбуса Дамблдора… Ее организм буквально блокировал саму возможность зачатия, спасая ее от гибели.
Врач снял очки и посмотрел прямо в ошеломленное лицо Джеймса:
– Когда трибунал надел на вас блокирующие ошейники, произошло то, чего никто из вас не ожидал. Без постоянного притока неконтролируемой маны, без ядовитых зелий и психоэмоционального террора тело миссис Поттер начало восстанавливаться. Простые магловские продукты, физический труд на свежем воздухе, отсутствие магического фона… Ее гормональная система перезапустилась. Организм очистился от шлаков. И природа взяла свое.
Джеймс медленно поднял дрожащие руки к лицу.
Ребенок.
У них с Лили будет ребенок.
В его голове, словно бешеные шестеренки в заржавевшем механизме, завертелись мысли. Старые, въевшиеся в подкорку за сорок лет стереотипы чистокровного мага, воспитанного в вере в абсолютное превосходство древней крови, мгновенно вспыхнули с новой, ядовитой силой.
– Ребенок… – прошептал он, и в его голосе прорезались нотки лихорадочного, безумного торжества. – Сын… А если это мальчик?! Род Поттеров… Род Поттеров не угаснет! Проклятие Темного Лорда не смогло нас уничтожить! Годрик сломлен, но этот ребенок… Он вырастет! Мы передадим ему память! Мы сохраним для него титул! Когда этот режим падет, когда Башня Часов уйдет…
– Заткнитесь, мистер Поттер, – раздался ледяной голос от двери.
Джеймс вздрогнул и резко обернулся.
В дверном проеме, держась побелевшими пальцами за металлический косяк, стояла Лили.
На ней была казенная больничная рубашка из грубой фланели, из-под которой виднелись худые, синюшные щиколотки. Ее рыжие волосы спутались, лицо было белым как мел, а по щекам беззвучно катились крупные, жгучие слезы. Из вены на тыльной стороне ладони свисал прозрачный катетер от капельницы, которую она выдернула своими руками.
– Лили! – Джеймс вскочил со стула, бросившись к ней. – Тебе нельзя вставать! Ты слышала?! Ты слышала, что сказал доктор?! У нас будет малыш! Наш род…
– Замолчи, – прошептала она, и в этом шепоте было столько концентрированной, смертельной боли, что Джеймс замер на месте, словно налетел на невидимую стену. – Замолчи, Джеймс. Ради всего святого… закрой свой проклятый рот.
***
Крошечная двухкомнатная квартирка на четвертом этаже блочного дома в Суиндоне встретила их привычным запахом сырости и жареной капусты от соседей снизу.
На подоконнике мерно капала вода из треснувшего пластикового ведра — крыша протекала уже вторую неделю, а у домоуправления не доходили руки до ремонта в секции для «переселенцев с особым статусом». На кухонном столе лежала стопка неоплаченных счетов и уведомление о повышении тарифов на отопление с первого числа следующего месяца.
Лили сидела на ветхом табурете у холодного радиатора, укутавшись в старое шерстяное пальто. Ее руки лежали на животе — защитный, инстинктивный жест матери, готовой закрыть свое дитя от всего мира, но в глазах застыл первобытный, удушающий ужас.
Джеймс нервно мерил шагами узкое пространство кухни, то и дело поправляя сползающие очки:
– Лили, ты должна понять! Я не говорю о войне! Я говорю о справедливости! Нас втоптали в грязь! Нас лишили всего! Гарри… Гарри бросил нас, как чужих людей! Он окружил себя этой магловской техникой, наемниками, живет во дворце, а его родные родители перебиваются грошами! Годрик гниет заживо в богадельне! А этот ребенок… это наш шанс! Наш единственный шанс доказать, что семья Поттеров жива!
– Кому доказать, Джеймс?! – Лили не кричала, но ее голос вибрировал от такого нечеловеческого напряжения, что оконное стекло тихо звякнуло в раме. – Кому?! Богу?! Трибуналу?! Себе самому?!
Она поднялась, подошла к столу и с размаху ударила ладонью по стопке счетов:
– Ты посмотри вокруг! Раскрой свои подслеповатые глаза! На что ты собираешься растить этого ребенка?! На сорок фунтов в неделю, которые тебе платят за перетаскивание коробок на складе?! В этой промозглой конуре, где зимой зуб на зуб не попадает?! Ты хочешь дать ему фамилию Поттер?! Ту самую фамилию, от которой шарахаются в лавках, потому что инспекторы Церкви проверяют каждого, кто носит наше имя?!
– Мы справимся! – упрямо выкрикнул Джеймс, сжимая кулаки. – Я возьму вторую смену! Я пойду разгружать вагоны по ночам! Мы обратимся в Международный арбитраж! Если родится ребенок, они обязаны будут выделить пособие на наследника…
– Наследника чего, черт тебя побери?! – сорвалась Лили, и слезы брызнули из ее глаз. – Наследника твоей глупости?! Твоей спеси?! Ты снова хочешь вырастить оружие?!
Она подошла к нему вплотную, схватила за ворот засаленного комбинезона и притянула к себе, заглядывая в самое нутро его испуганных глаз:
– Ты забыл, Джеймс? Забыл, как Альбус сидел на нашей кухне в Годриковой Лощине и точно так же сладко пел о «великом предназначении»?! Как он водил пальцем по карте и говорил, что Годрик — это спасение мира, а Гарри… Гарри просто помеха?! Мы выбросили нашего мальчика! Мы отдали его монстрам! Мы позволили Дурслям морить его голодом, бить, запирать в темноте! Ради чего?! Ради того, чтобы Годрик вырос самовлюбленным чудовищем, не способным даже подтереть себе нос без магии?!
Джеймс пошатнулся, словно от физического удара. Его губы задрожали:
– Я… я любил Годрика… Я гордился им…
– Ты гордился собой в нем! – безжалостно отчеканила Лили. – Своей кровью! Своим гриффиндорским гербом! А когда у него отобрали игрушку, когда Волан-де-Морт забрал у него возможность плодить новых Поттеров, ты побежал к Гарри! Ты хотел забрать его детей! Отобрать у него счастье, которого мы сами его лишили!
Она разжала пальцы и отшатнулась, тяжело дыша и прижимая руки к груди:
– Я видела Гарри в Вестминстере, Джеймс. Я смотрела в его глаза. В них не было зла. Знаешь, что в них было? Пустота. Мы для него никто. Мертвецы. И он был прав. Мы умерли в ту самую ночь, когда оставили корзинку с младенцем на крыльце у Петунии. А теперь… теперь Бог или насмешка судьбы дает нам еще одну жизнь. И первое, о чем ты думаешь — это возрождение проклятого рода Поттеров?!
Джеймс медленно осел на пол, прислонившись спиной к облупленному кухонному шкафу.
Он закрыл лицо руками. Сквозь грязные пальцы, пахнущие машинным маслом, просочились первые за многие месяцы настоящие, очищающие слезы. Плечи бывшего лорда затряслись в беззвучных рыданиях.
Вся броня его чистокровной гордости, все иллюзии о возвращении былого величия, которые он лелеял долгими бессонными ночами на складе, рухнули в один миг, оставив лишь голую, леденящую душу правду.
Он был жалким отцом. Никудышным мужем. И слепцом, променявшим реальное счастье на бредовые сказки старого манипулятора.
– Лили… – прохрипел он, не отнимая рук от лица. – Что же нам делать?.. Скажи мне… Что нам делать?
Она медленно опустилась на колени рядом с ним, обняла его за дрожащие плечи и уткнулась лицом в его седые волосы.
– Мы поедем в Суррей, Джеймс, – тихо, но абсолютно твердо произнесла Лили. – Завтра утром. Мы должны увидеть Годрика. В последний раз посмотреть в глаза тому, что мы сотворили. А потом… потом мы решим, имеем ли мы вообще право дать жизнь этому ребенку.
***
Палата номер четырнадцать в пансионате «Зеленые холмы» пахла карболкой и застоявшимся мокрым снегом.
Годрик Поттер полулежал на высокой функциональной кровати с металлическими бортиками. Его ноги под байковым одеялом казались двумя сухими палками. Голова неестественно кренилась набок, а нижняя губа безвольно отвисла.
В углу палаты беззвучно работал маленький телевизор, транслируя утреннюю программу о садоводстве.
– Годрик, милый… – Лили присела на краешек стула, осторожно коснувшись своей теплой ладонью его бледных, холодных пальцев. – Мы пришли. Папа и я.
Юноша медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление собственного мертвого тела, скосил мутные, слезящиеся глаза в ее сторону.
– М-ма… – вытолкнул он из пересохшего горла. Слюна потекла по подбородку. – М-мама… Метла… Где… комбус… двести…
– Нет метлы, сынок, – мягко, без тени прежней жалости произнесла Лили, доставая из кармана чистый носовой платок и аккуратно вытирая ему рот. – Квиддича больше нет. Ты дома. Мы здесь.
– Я… Из-збранный… – с внезапной, яростной судорогой прохрипел Годрик, его негнущиеся пальцы попытались вцепиться в ее рукав. – Гарри… сука… Он сдохнет… Джинни… родит мне… сыновей… Дев-вять… сыновей… для Гриффиндора…
Джеймс стоял у окна, скрестив руки на груди. Он смотрел на сына — на венец своего отцовского воспитания, на мальчика, которому внушили, что он центр мироздания.
Перед ним было не чудовище. Перед ним был искалеченный, глубоко несчастный инвалид, чей разум навсегда застрял в иллюзиях четырнадцатилетнего подростка, купающегося в аплодисментах Большого Зала.
– Он не слышит нас, Лили, – тихо сказал Джеймс. В его голосе больше не было дрожи. Только тяжелое, взрослое спокойствие человека, принявшего приговор. – И никогда не услышит. Мы сами заперли его в этой клетке еще до того, как Том наложил свое проклятие.
Лили поцеловала сына в бледный лоб — прямо в уродливый шрам в форме буквы «V», который больше не имел никакой силы над миром.
– Прости нас, Годрик, – прошептала она. – Прости, что мы не научили тебя быть человеком. Мы научили тебя быть только героем. А герои… герои слишком быстро ломаются.
Она поднялась со стула, подошла к мужу и взяла его за руку.
Они вышли из палаты, не оборачиваясь на бессвязное бормотание, доносившееся из-за белой двери.
В холле пансионата Джеймс остановился перед большим зеркалом.
Он посмотрел на свое отражение: поношенная куртка, глубокие морщины на лбу, седая щетина. Рядом стояла Лили — бледная, уставшая, но с прямой спиной и чистым, ясным взглядом зелёных глаз.
Джеймс медленно стянул с безымянного пальца правой руки тяжелый золотой перстень-печатку. Тот самый, с выгравированным фамильным грифоном, который он прятал от инспекторов трибунала, зашив в подкладку пальто. Единственную вещь, напоминавшую ему о том, что он когда-то был лордом Поттером.
Он подошел к урне у выхода и, не колеблясь ни секунды, разжал пальцы.
Глухой стук металла о пластиковое дно прозвучал как выстрел, поставивший точку в полувековой истории гордыни.
– Если это будет мальчик, – произнес Джеймс, глядя жене прямо в глаза, – мы назовем его Дэвидом. В честь твоего отца-магла. Он будет учиться в обычной школе. Он будет играть в обычный футбол. Он никогда не узнает, что такое волшебная палочка, родовое проклятие и Высшее Благо. Я научу его забивать гвозди, чинить велосипед и защищать слабых без всякой магии.
Лили всхлипнула, но на этот раз это были слезы облегчения. Она прижалась к его груди, слушая, как под грубой тканью рабочего комбинезона бьется сердце мужчины, который наконец-то стал отцом.
– А если девочка? – с робкой улыбкой спросила она.
– Роза, – не задумываясь, ответил Джеймс. – Просто Роза. Самый красивый цветок на земле.
***
В особняке Анимусфер на окраине Лондона царила вечерняя предрождественская суета.
В огромной гостиной стояла пятиметровая живая ель, которую Саката Кинтоки лично приволок из шотландских лесов на своем модифицированном мотоцикле. Модред, балансируя на плечах берсеркера, с азартом водружала на макушку дерева сверкающую серебряную звезду, громко требуя, чтобы Анастасия охладила верхушку для «правильного снежного эффекта».
Маленькая Ольга, одетая в костюмчик белого медвежонка, с визгом носилась вокруг елки за перепуганным Фоу, а Артур и Романи увлеченно разрывали подарочную упаковку на огромной коробке с железной дорогой под присмотром Гудао и сияющей Мэш.
Гарри сидел в глубоком кожаном кресле у камина. На его коленях лежал тонкий прозрачный планшет с логотипом Халдеи.
– Опять работаешь, командир? – раздался мягкий голос Гудако.
Она опустилась на подлокотник кресла, обняв его за плечи и заглядывая в экран. В руках у нее была чашка горячего шоколада с маршмеллоу.
– Нет, – Гарри слегка повернул экран к ней. – Профессор Вельвет прислал еженедельный отчет по социальному мониторингу бывшего магического сектора.
Гудако пробежала глазами по строчкам сухих медицинских протоколов. Ее взгляд зацепился за имена: *Джеймс Поттер, Лили Поттер, окружная больница Суиндона*.
– Надо же… – тихо выдохнула она, отставив чашку на журнальный столик. – Беременность? После всего, что с ними произошло?
– Доктор Хэллоуэй пишет, что это естественная ремиссия после снятия магической нагрузки, – ровно произнес Гарри. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, но в глубине зеленых глаз промелькнуло сложное, не поддающееся простому описанию чувство. – Шесть недель. Развитие в норме.
– Что думаешь делать? – спросила Гудако, внимательно глядя на мужа. – Уэйвер спрашивает, нужно ли вмешательство Халдеи? Лучшие врачи, генетическая коррекция, снятие надзора, перевод в нормальный дом… Мы можем сделать это одним звонком в Женеву.
Гарри помолчал, слушая треск поленьев в камине и заливистый смех своей дочери.
Он вспомнил лицо матери в Вестминстерском зале — заплаканное, униженное, полное отчаяния. Вспомнил Джеймса, сломленного и постаревшего на двадцать лет. И вспомнил свой собственный путь. Больницу, холодные руки Ольги Марии, кровь на снегу в России, сжигающий жар индийских пустошей…
– Нет, – ответил он наконец. – Никаких особых привилегий. Никаких дворцов и фондов Халдеи.
Гудако слегка приподняла бровь:
– Ты уверен?
– Абсолютно, – Гарри нажал на сенсорную панель, открывая бланк распоряжения. – Если мы вмешаемся, если мы засыплем их деньгами и снимем ограничения прямо сейчас, Джеймс снова решит, что мир крутится вокруг фамилии Поттер. Гордыня — это болезнь, Рицука. Она не лечится золотом. Она лечится только трудом и осознанием цены собственных поступков.
Он быстро набрал короткий текст приказа:
*«Куратору медицинского сектора округа Суиндон: обеспечить стандартное дородовое наблюдение в рамках общей программы здравоохранения Великобритании. В случае возникновения осложнений применить протоколы базовой биостабилизации без уведомления пациентов об источнике финансирования. Дополнительные льготы и снятие правовых ограничений отклонить. Дело закрыть в рабочем порядке».*
Гарри нажал кнопку подтверждения. Экран планшета мигнул зеленым и погас.
– Ты дал им шанс, – тихо сказала Гудако, целуя его в макушку.
– Я дал шанс ребенку, – поправил ее Гарри, закрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. – Не лорду. Не спасителю. Не избранному. Просто маленькому человеку, который родится в нормальном, чистом мире. Без пророчеств. Без темных лордов. И без старых призраков за спиной.
Из глубины зала раздался торжествующий крик Модред:
– Готово! Кинтоки, врубай гирлянду! Если эти магловские лампочки перегорят, я разрублю электрощит!
Елка вспыхнула сотнями мягких, золотистых огней, озарив комнату теплым, сказочным светом. Маленькая Ольга с восторженным писком задрала голову, Артур захлопал в ладоши, а Фоу, уютно свернувшись на пушистом ковре у ног Гарри, тихо заурчал, словно подтверждая, что в этом доме все наконец-то встало на свои законные места.
***
В Суиндоне шел первый зимний снег.
Крупные, влажные хлопья медленно опускались на серый асфальт, укрывая облупленные крыши панельных домов, припаркованные подержанные автомобили и мокрые тротуары тонким, чистым белым покрывалом.
Джеймс Поттер шел по улице, неся в руках тяжелую сумку с покупками.
Он возвращался со смены. Мышцы приятно ныли от привычной физической усталости, но в душе было странно, непривычно тихо. В сумке лежали свежие яблоки, пакет молока, шерстяная пряжа, которую Лили просила для вязания детских пинеток, и маленький бумажный пакетик с леденцами от кашля.
Он поднялся на четвертый этаж, переступая через две ступеньки, открыл дверь своим ключом и перешагнул порог.
В крошечной прихожей было тепло. Пахло жареной картошкой с луком и свежей выпечкой. Лили стояла у плиты в просторном байковом халате, ее рыжие волосы были аккуратно заколоты на затылке деревянной шпилькой, а на лице играл легкий, здоровый румянец.
Она повернулась на звук шагов, вытирая руки полотенцем, и ее изумрудные глаза — те самые, которые когда-то покорили шестнадцатилетнего гриффиндорского хулигана, — сияли тихим, спокойным светом.
– Ты рано, – с улыбкой сказала она.
– Бригадир отпустил на полчаса раньше из-за снегопада, – Джеймс опустил сумку на пол, стянул мокрую ку