Правда?
Шепот крови и пепел луны
Ночь в Натлане никогда не была по-настоящему черной. Небо над долиной Тепеакак переливалось густым индиго, подсвеченное снизу багровым заревом далеких лавовых озер. Воздух, остывая, становился тяжелым и влажным, пропитанным ароматами остывающего камня и ночных цветов, которые распускались лишь тогда, когда солнце скрывалось за горизонтом.
Итэр спал чутко. Его сон всегда был поверхностным, привычка, выработанная годами странствий по Тейвату, где опасность могла подстерегать за каждым деревом. Но здесь, в гнезде, свитом руками Кинича, его убаюкал не только мерный шум ветра, но и густой, обволакивающий запах чайного дерева. Тело Кинича, прижатое к нему, служило живым щитом от ночной прохлады.
Пробуждение было резким, как удар тока.
Сначала Итэр почувствовал жар. Не тот мягкий, согревающий уют, с которым он засыпал, а обжигающий, лихорадочный зной, исходящий от человека рядом. Затем пришло осознание движений. Кто-то настойчиво и жадно касался его тела.
Итэр открыл глаза и тут же столкнулся с пронзительным, почти светящимся в темноте взглядом гетерохромных глаз. Кинич сидел над ним, опираясь на колени, и его силуэт на фоне звездного неба казался изломанным, хищным.
– Кинич?.. – голос Итэра прозвучал хрипло, он попытался приподняться на локтях, но тут же был прижат обратно к мягкому мху.
Охотник не ответил. Он издал низкий, вибрирующий звук, в котором не осталось ничего человеческого — это была чистая, первобытная потребность. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, сейчас судорожно цеплялись за края короткого топа Итэра, пытаясь задрать ткань вверх.
– Слишком много преград... – прошептал Кинич, и его голос сорвался на хрип. – Убери это. Мешает.
Он приник к шее Путешественника, жадно втягивая носом воздух. Запах Итэра — прогретая солнцем земля и тонкий, едва уловимый аромат лимона — сейчас действовал на Кинича как сильнейший наркотик. Омега терся кончиком носа о пульсирующую артерию, оставляя влажные, горячие следы.
– Кинич, постой, ты еще не пришел в себя, – Итэр попытался перехватить его запястья, но Кинич лишь сильнее навалился сверху, блокируя движения Путешественника своим весом.
– Я никогда... не был так в себе, как сейчас, – выдохнул охотник, и его зубы осторожно, но требовательно прихватили кожу на плече Итэра. – Малипо требует... Он хочет закрепить...
Итэр почувствовал, как пальцы Кинича добрались до застежек его одежды. Охотник действовал с какой-то отчаянной решимостью, словно от того, сможет ли он обнажить кожу Путешественника, зависела его жизнь. Пиксельные узоры на одежде Кинича слабо мерцали в такт его участившемуся сердцебиению.
– Ты весь горишь, – Итэр перестал сопротивляться, понимая, что борьба только сильнее разжигает инстинкты омеги. Он положил ладони на горячую спину Кинича, чувствуя, как того бьет крупная дрожь. – Тише, я здесь. Я никуда не ухожу.
– Метка... – пробормотал Кинич, игнорируя слова. – Нужно оставить метку. Чтобы все знали. Чтобы земля знала.
Он наконец справился с тканью топа, обнажая грудь и плечи Итэра ночному воздуху. Но холод не успел коснуться кожи — его тут же заменил жар тела Кинича. Охотник прижался к нему всем торсом, издавая стон облегчения от контакта «кожа к коже». Его руки блуждали по телу Итэра, запоминая каждый изгиб, каждый шрам, словно он читал карту неизведанных земель.
Запах чайного дерева стал невыносимо острым, смешиваясь с мускусными нотами возбуждения. Итэр чувствовал, как его собственное тело откликается на этот призыв. Древнее имя Тумаини, пульсирующее в его жилах, требовало ответить, защитить, подчинить.
Кинич снова поднялся к его шее. На этот раз его движения были более целенаправленными. Он искал то самое место, где запах альфы был наиболее концентрированным, где железы выделяли феромоны, способные окончательно связать их души.
– Не сопротивляйся, – умоляюще прошептал Кинич, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, Итэр увидел бездонную пучину желания и уязвимости. – Позволь мне... Тумаини...
Он прикусил кожу у основания шеи Итэра. Не так, как раньше — не игриво и не случайно. Это был глубокий, властный укус, претензия на владение. Итэр резко выдохнул, его пальцы непроизвольно впились в плечи омеги, оставляя красные полосы. Боль была острой, но она почти мгновенно сменилась волной одуряющего наслаждения, когда Кинич начал зализывать ранку, смешивая свою слюну с кровью Путешественника.
– Мой, – прорычал Кинич, и этот звук, казалось, отозвался эхом в самих скалах. – Теперь ты пахнешь мной.
Он не остановился на этом. Возбуждение, подстегиваемое ночной тишиной и близостью желанного партнера, требовало большего. Кинич начал спускаться ниже, покрывая поцелуями и легкими укусами грудь Итэра, задерживаясь на каждом чувствительном участке. Его ладони скользнули к поясу штанов Путешественника, настойчиво требуя полного доступа.
– Кинич, посмотри на меня, – Итэр обхватил лицо охотника ладонями, заставляя его поднять голову.
Лицо Кинича было искажено страстью, волосы спутались, а на губах алела капля крови Итэра. Он выглядел как падшее божество, нашедшее свой единственный алтарь.
– Ты понимаешь, что делаешь? – тихо спросил Итэр, заглядывая в его разноцветные глаза. – Утром... когда действие течки ослабнет... ты не пожалеешь о цене этого контракта?
Кинич на мгновение замер. Его зрачки сузились, а затем он внезапно подался вперед и накрыл губы Итэра своими. Это был поцелуй, полный отчаяния и обладания. В нем не было прагматизма, не было условий. Только голая правда о том, что охотник на заврианов чувствовал к золотому страннику.
– К черту цену, – выдохнул Кинич в его губы. – Сегодня... нет никакой моры. Есть только ты и этот голод. Если ты не остановишь меня сейчас... я не отпущу тебя до рассвета.
Итэр почувствовал, как внутри него рушится последняя стена благоразумия. Он притянул Кинича к себе, отвечая на поцелуй с той же страстью, позволяя своим рукам блуждать по телу омеги, изучая его так же жадно.
– Тогда не отпускай, – прошептал Итэр.
Гнездо, скрытое в тени утеса, стало свидетелем того, как два древних имени окончательно переплелись. Движения стали быстрее, дыхание — тяжелее. Кинич, ведомый инстинктами Малипо, требовал близости, которая выходила за рамки простого физического акта. Он хотел раствориться в Итэре, стать частью его пути, его света.
В какой-то момент Кинич снова приник к шее Итэра, оставляя окончательную метку, глубоко впиваясь зубами в уже помеченное место. Итэр вскрикнул, но этот крик был полон не боли, а экстаза. Он чувствовал, как связь между ними укрепляется, становясь почти осязаемой нитью, проходящей сквозь время и пространство.
Далеко внизу, у подножия скалы, Ахав, дремавший в своей пиксельной форме, внезапно открыл глаза. Его очки блеснули красным.
– Ну надо же... – пробормотал он, потирая лапки. – Этот болван все-таки решился. Какой дикий, необузданный запах... Даже мои датчики зашкаливают.
Он покосился на спящую Паймон, которая забавно причмокивала во сне, видимо, доедая воображаемое тако.
– Спи, мелкая, – ухмыльнулся дракон. – Завтра твой друг будет выглядеть очень довольным, а мой «хозяин» — очень смущенным. О, я не упущу шанса напомнить ему о каждой секунде этой ночи!
Ахав свернулся клубком, но сна не было ни в одном глазу. Он чувствовал вибрации земли — Тумаини и Малипо наконец-то нашли гармонию, и Натлан, казалось, приветствовал этот союз тихим рокотом вулканов.
На вершине утеса Кинич наконец затих, обессиленный и удовлетворенный. Он лежал на груди Итэра, слушая его ровное сердцебиение. Его кожа была влажной, а дыхание постепенно выравнивалось. Запах чайного дерева теперь был неразрывно связан с запахом земли и лимона.
Итэр гладил его по волосам, глядя на то, как первые лучи предрассветного солнца начинают окрашивать край неба в нежно-розовый цвет.
– Ты в порядке? – тихо спросил он.
Кинич приподнял голову. Его взгляд был ясным, хотя в нем все еще читались отголоски пережитого шторма. Он коснулся пальцами метки на шее Итэра — припухшей, яркой, заявляющей о правах омеги.
– Теперь — да, – Кинич слабо улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка, которую Итэр когда-либо видел на его лице. – Но Ахав... он ведь все слышал, верно?
Итэр не смог сдержать смешка.
– Скорее всего. И он нам этого не простит.
– Пусть, – Кинич снова уткнулся лицом в шею Путешественника, вдыхая его запах, который теперь принадлежал и ему тоже. – Пусть болтает что хочет. Главное, что ты здесь.
Они лежали в своем гнезде, пока солнце медленно поднималось над Натланом, освещая долину Тепеакак. Охотник и Путешественник, омега и альфа, Малипо и Тумаини. Ночь закончилась, но связь, рожденная в тени утеса, только начинала свой путь. И какая бы цена ни ждала их впереди, они оба знали — она того стоила.