Приглашение
Былины на потолке и тайна заморского лишая
Теремной зал Колдовстворца встречал гостей не просто теплом, а густым, осязаемым жаром натопленных изразцовых печей, ароматом печеного ржаного хлеба, можжевелового дыма и медовой пасеки.
После стылой, хлюпающей под ногами болотной гати делегации из Европы замерли на пороге, судорожно оттаивая. Француженки из Шармбатона кутались в свои взмокшие мантии, нервно озираясь; студенты Дурмстранга с грохотом отряхивали подбитые волчьим мехом подолы, а хогвартцы задрали головы, позабыв обо всех правилах светских приличий.
В Большом зале Хогвартса потолок отражал погоду за окном — небо, облака, свечи. В Колдовстворце сводчатый каменный потолок жил собственной, эпической жизнью. Там не было туч. Там бушевали былины.
Огромные, выписанные чистым золотом, лазурью и киноварью живые фрески плавно перетекали одна в другую. В правом крыле могучий витязь на исполинском гнедом коне методично сносил палицей головы трехглавому чудовищу, и из ран гада струилось мерцающее изумрудное пламя. Чуть левее над вершинами вековых сосен бесшумно скользила огненная птица, рассыпая по залу сноп искр, таявших за фут до макушек учеников. По центру Волх Всеславьевич оборачивался то серым волком, то ясным соколом, взмывая прямо в глубокую, рассыпанную самоцветами полночную синь.
– Мерлин великий… – выдохнул Рон Уизли, едва не наступив на ногу Гермионе. – Они что, прямо на потолке войну показывают?
– Это не война, Рональд, это фольклор, – прошипела Гермиона, хотя ее собственные глаза лихорадочно бегали по фрескам, жадно впитывая детали. – Но движущиеся картины такого масштаба требуют колоссального накопителя магии…
– Они требуют уважения к предкам, а не твоих формуляров, кудрявая, – раздался рядом негромкий, ехидный голос.
Гермиона вздрогнула. Рядом с ними, совершенно бесшумно ступая босыми ногами по полированным плитам из белого яшмового камня, шел Рома Горыныч.
В руках у рыжего гения было нечто удивительное.
Исполинский черный ящер, еще полчаса назад наводивший ужас на окрестности Хогвартса и заморозивший озеро, сейчас уменьшился до размеров упитанного, мускулистого щенка ротвейлера. Пламень лениво лежал на сгибе локтя Ромы, свесив бронированный шипастый хвост и пуская из ноздрей тонкие колечки теплого сизого дыма. Маленький дракон довольно жмурил янтарные глазки и периодически тихонько рокотал, заменяя хозяину грелку. Рома, вечно страдающий от собственной хладнокровной природы, блаженно прижимал чешуйчатого питомца к животу прямо сквозь толстую шерсть голубого свитера.
– Пламень, не дыми на иностранцев, – ласково почесал ящера за ухом Рома. – У них от органической серы случается несварение консервативных принципов.
– Сам ты дымишь, Рыжик, – сварливо отозвался дракончик на чистейшем русском языке, причем тембр у него остался низким и скрипучим, как у старого сундука. – Они промокли, пахнут псиной и раскисшим пергаментом. Сдай их на кухню, пусть из них бульон сварят. Пользы больше будет.
Шедшие позади Драко Малфой и Пэнси Паркинсон испуганно шарахнулись в сторону.
– Оно… оно говорит! – пискнула Пэнси.
– Конечно, говорит, – фыркнула Женя Зимова, шедшая чуть впереди. На ее остром плече чинно восседал филин Ух размером с хорошую индейку. Птица медленно повернула голову на сто восемьдесят градусов и уставилась на слизеринцев огромными, гипнотическими желтыми блюдцами глаз. – Первый класс, базовые чары истинного резонанса. Любое разумное животное обретает слово, когда вырастает. Вы своих сов только письма таскать учите? Какая дикость.
– Зато практично, – буркнул Саша Бессмертный, мерно цокая тяжелыми подковами своих зачарованных ботинок. Его черный волк Тень, ступавший след в след за юным хозяином, оскалил белые клыки в беззвучной усмешке, и лунный свет в радужках глаз Саши вспыхнул чуть ярче.
Зал был разделен на четыре широких сектора — по числу отделений: Хорс, Ярила, Сварог и Дажбог. Студенты Колдовстворца в ярких расшитых кафтанах, жилетах и рубахах с любопытством, но без малейшей суеты разглядывали гостей. У каждого из них рядом сидел, лежал или вился свой питомец: у кого-то песчаная рысь размером с котенка, у кого-то крошечный крылатый полоз, свернувшийся браслетом на запястье, у кого-то забавная ушастая лисица-корсак.
Но настоящее потрясение ждало европейцев у преподавательского помоста.
Если во главе стола возвышались темные, монументальные фигуры — Кощей в своей железной короне, затянутый в три шубы Змей Горыныч и статная Ядвига с посохом, — то рядом с ними творилось нечто необъяснимое.
Там сидели три человека, от которых в буквальном, физическом смысле исходило мягкое, ласковое золотистое сияние. Словно три полуденных солнца решили присесть на дубовые лавки отведать гречишного меда.
Иван Бессмертный, учитель математики, поправил расшитый золотом воротник своей черной рубахи и, заметив входящую троицу подростков, просиял так, что у ближайших первокурсников потеплели кончики ушей. На его плече сидел белоснежный сокол Свет, аккуратно перебирая перья.
Рядом с ним Добрыня Горыныч, богатырского сложения мужчина в просторной светлой олимпийской рубахе, с россыпью золотых веснушек на открытом, невероятно добром лице, уже вскочил со своего места. У его ног лениво потягивался белый медвежонок Туман, размером пока что с крупного сенбернара.
А третья — Василиса Зимова, наставница алхимии и химии, в ослепительно-алом сарафане с жемчужными нитями, держала на коленях пушистую белоснежную ласку по имени Пушинка, которая сладко посапывала, свернувшись калачиком.
– Рыжик! – не выдержал Добрыня, абсолютно проигнорировав протокольную мину Дамблдора и перекошенное лицо министра Фаджа.
Учитель трансфигурации в три широких шага преодолел ступени помоста, сгреб маленького босоногого Рому в охапку вместе с заворчавшим дракончиком и поднял в воздух, словно тому было не пятнадцать, а от силы пять лет.
– Па-а-ап! Ну пусти, у меня нарушится калибровка очков! – заверещал Рома, отчаянно болтая голыми пятками, хотя сам тут же уткнулся носом в пахнущее чабрецом плечо Добрыни.
– Ты опять босиком по насту бегал?! – загремел Добрыня голосом, полным такой сокрушительной родительской нежности, что Каркаров нервно поправил воротник. – Змей, ты куда смотрел?! У парня кровь стынет, он же чихать начнет! А ну живо надень носки из собачьей шерсти! Я кому связал?!
Змей Горыныч на помосте лишь страдальчески застонал, натянув лисий воротник до самых бровей:
– Добрынюшка, радость моя, да не трогал я его… Он с крыши сарая на Пламене сиганул, чертежи свои испытывал… Не губи, век виноват…
– Дома поговорим, ящер бесчешуйный, – ласково, но с обещанием скорой расправы улыбнулся Добрыня, опуская сияющего и красного как рак Ромку на пол и тут же материализуя из воздуха пушистые шерстяные носки с вывязанными на них дракончиками. – Надень, сынок. И свитер подоткни.
– Пятнышко мое, – тем временем мягко позвал Иван Бессмертный, спускаясь следом. Царевич подошел к Саше, с неподдельной любовью пригладил непокорную белую челку сына и легонько щелкнул его по кончику носа: – Опять каблуки зачаровал на лишний дюйм? Думаешь, отец не видит, как ты балансируешь? Поешь нормально сегодня, на математике в обморок упадешь — лично заставлю интегралы вслух петь.
Саша, чье лицо секунду назад выражало ледяное презрение к роду людскому, смущенно опустил глаза и едва заметно улыбнулся:
– Пап, ну все нормально… Мы поели. Ромка пирожок с яблоком на троих разделил.
– Один пирожок на троих растущих организмов?! – ахнула подошедшая Василиса. Ее карие глаза вспыхнули праведным огнем, а ласка на плече возмущенно пискнула. Женщина тут же привлекла к себе Женю, расцеловав дочь в обе щеки и бережно поправив ее георгины. – Ушастик, радость моя, совсем исхудала! Уши вон какие тонкие стали, на просвет бересту читать можно! Быстро за стол, я пирогов с брусникой велела испечь три противня!
Иностранцы ошарашенно молчали.
Вид грозных русских магов, которые минуту назад казались воплощением древнего ужаса, а сейчас сюсюкались со своими детьми прямо посреди парадного зала, разрушил европейскую картину мира окончательно.
Снейп прищурился, глядя на Василису: от нее исходила аура такой мощи в области тонких зелий и реакций, что его собственные пальцы невольно сжались.
Тем временем на помосте поднялся царь мертвых.
Кощей Бессмертный не повышал голоса. Он просто встал во весь свой чудовищный рост, оправил длинный черный кафтан и посмотрел на зал.
Во фресках на потолке затихли битвы. Богатыри опустили мечи, сокол замер на дубовой ветке. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как в дальнем углу капает вода из кадки преподавателя гидромантии Водяного — осклизлого бородатого деда с перепончатыми пальцами, чей ручной сом Омут величиной с бревно лениво шевелил усами в кадке.
Рядом с ним за учительским столом сладко потягивался Леший, похожий на оживший пень с седой косматой бородой, у которого на плече грыз орех гигантский бельчонок Боровик. А чуть с краю, лениво развалившись в кресле из мореного дуба, сидел мужчина в роскошном парчовом халате с золотыми кошачьими глазами и аккуратно подстриженными бакенбардами — Кот Баюн. Его длинные пальцы с отполированными ногтями поглаживали крошечную черную птицу Гамаюн, дремавшую на серебряном блюдце.
Кощей обвел тяжелым, абсолютно черным взглядом собравшихся.
– Правила Колдовстворца просты, – начал директор, и его голос зазвучал подобно ударам могильного колокола под землей. – Речей Дамблдора про лимонные дольки и величие дружбы здесь не будет. Мы не в Англии. Первое: за пределы острога без спроса не выходить. Тайга не знает законов вашего Министерства. Леший дураков не любит, закружит — к весне только пуговицы найдем. Второе: к реке не соваться. Водяной нынче привередливый, иностранцев переваривает плохо, изжога у него. Третье: кто пришел с миром — гость. Кто обнажит палочку без вызова — ляжет в курган. Кормят трижды в день, сытно. Баня по субботам. Учитесь, если ума хватит. Не хватит — вернетесь домой неучами. Всё. Садитесь жрать.
Студенты Колдовстворца дружно и слаженно грохнули кружками по дубовым столам, приветствуя речь владыки.
Европейцы застыли в глубоком культурном шоке. Фадж судорожно вытер лоб платком, мадам Максим нервно пила воду из хрустального кубка, а Дамблдор лишь понимающе и грустно покачал головой.
И в этот момент тишину прорезал звонкий, надменный и полный юношеского апломба голос.
Драко Малфой, не выдержав царящей вокруг дикости, вскочил со своего места за гостевым столом. Его бледное лицо перекосилось от смеси страха и высокомерия.
– Позвольте! – выкрикнул слизеринец, гордо вздернув подбородок. – Все это прекрасно! Ваши печи, ваши медведи и ваши… носки! Но как насчет реальной безопасности?! Сможет ли ваша так называемая древняя школа защитить нас от Того-Кого-Нельзя-Называть?! Если он решит напасть?!
Над столами повисла странная, вязкая пауза.
Кощей Бессмертный медленно моргнул. Его абсолютно черные глаза без зрачков сфокусировались на худом платиновом блондине в помятой мантии с зеленым шарфом. Владыка Нави искренне, всем своим пятитысячелетним существом попытался осмыслить услышанное.
Затем повелитель мертвых нахмурился, повернул голову влево и посмотрел на мужчину в парчовом халате:
– Баюн.
Кот Баюн лениво приоткрыл один янтарный глаз, зевнул, обнажив ряд острейших зубов, и потянулся всем телом с чисто кошачьей грацией.
– Чего тебе, владыка?
– Это кто? – ровно спросил Кощей, указав костистым бледным пальцем в сторону Малфоя. – Тот, кого нельзя называть. Упырь новый завелся? Или мор какой за морем?
Баюн хмыкнул, потер холеную щеку и с неподражаемым пренебрежением в голосе протянул:
– Да в душе не чаю, Костенька. Лишай, может, какой венерический? Или поветрие инфлюэнцы? У них там в Европах вечно с гигиеной духа перебои.
По залу прокатилась волна сдавленных смешков. Рома Горыныч, сидевший за столом Ярила в своих пушистых носках, уткнулся носом в Пламеня и мелко, истерично затрясся от беззвучного хохота. Маленький дракон вторил ему глухим бульканьем.
Альбус Дамблдор тяжело вздохнул, медленно поднялся со своего места и мягко, миротворчески кашлянул в кулак:
– Прошу прощения за бестактность моего юного подопечного, достопочтенный владыка Кощей. Мистер Малфой выразился чересчур метафорично. Речь идет о темном маге лорде Волан-де-Морте. Британское сообщество опасается его грядущего возвращения.
В Теремном зале снова стало тихо.
Кощей перевел пустой, непроницаемый взгляд с Дамблдора на Малфоя, затем обратно на директора Хогвартса. Его бледное, скульптурное лицо не выразило абсолютно никаких эмоций.
– Вопрос остается, – ледяным тоном произнес Кощей. – Это вообще кто?
Дамблдор слегка опешил:
– Сильнейший темный волшебник столетия… Он расколол свою душу, создал крестражи, подчинил смерть…
На слове «подчинил смерть» Кощей Бессмертный издал звук, похожий на хруст сухого валежника под копытом коня. Это был смех. Сухой, древний и абсолютно искренний.
Сидевший рядом Змей Горыныч прыснул прямо в бороду, выпустив из носа две струи оранжевого пламени, которое тут же ловким движением руки затушил полотенцем улыбающийся Добрыня:
– Змеюшка, скатерть прожжешь, Ваня только вчера новую расстелил.
– Душу расколол, слыхал, Ваня? – сквозь кашель простонал Змей, тыкая локтем Ивана Бессмертного. – Сильнейший маг столетия! Ой, держите меня семеро, сейчас яйцо снесу со смеху!
Иван лишь покачал головой, сияя мягкой, всепрощающей улыбкой:
– Ну что ты смеешься, Змеюшка. Люди искренне напуганы. У них же масштаб другой. Сто лет для них — целая эпоха. Нехорошо над чужой бедой потешаться.
Кощей наконец перестал издавать загробные смешки и снова посмотрел на побелевшего Малфоя:
– Слушай сюда, отрок бледный. Твой этот… Воланчик. Если он сунется в пределы Колдовстворца, мои псы съедят его крестражи на завтрак вместо костей, а пепел Василиса в удобрения для тыкв пустит. Смерть он победил, надо же. Я на этой смерти пять тысяч лет сижу, как на лавке, и пока никто меня с нее не сдвинул. А теперь — закрыли рты. Еда стынет.
С хлопком в ладоши Ядвиги на длинных деревянных столах появилось угощение.
И это были не чопорные английские пудинги и сухие ростбифы.
Перед студентами выросли горы горячих, исходящих паром расстегаев с осетриной, блюда с жареными перепелами в брусничном взваре, чугунки с томленой в печи гречневой кашей с белыми грибами, плошки с янтарным медом, кувшины с ледяным ядреным квасом и сбитнем.
Драко Малфой медленно опустился на лавку, чувствуя, как его аристократическая спесь растворяется в запахе жареного мяса.
– Попробуй пирожок, – невинно посоветовал сидевший неподалеку Рома, накладывая Пламеню в миску сочный кусок буженины. Дракончик радостно зачавкал, виляя хвостом. – У нас в Колдовстворце, знаешь ли, отлично развита практическая логика. Если сущность можно расщепить на формулы, значит, ее можно дезинтегрировать. Чистая физика. А если твой лорд состоит из органики — папа Змей сожжет его за четыре секунды. Мы замеряли на полигоне. Погрешность — ноль целых две десятых.
– Ты сумасшедший, – шепотом выдавил Рон, но рука его уже сама потянулась к румяному пирожку с капустой.
– Я не сумасшедший, – добродушно отозвался Рома Горыныч, поправляя синие очки и уютно поджимая ноги в шерстяных носках под лавку. – Я просто с отличием сдал вступительные экзамены на Ярило. Кушай, заморский друг. Тебе еще завтра предстоит выжить на первой паре по трансфигурации у папы Добрыни. А он, между прочим, за невыученные параграфы превращает студентов в репу и сажает в парник до вечера. Чисто в педагогических целях.
Гарри Поттер переглянулся с Гермионой. Впервые за четыре года обучения магии Гарри почувствовал странную, парадоксальную вещь: здесь, среди этих жутких, теплых, сияющих солнцем и веющей могильным холодом русских колдунов, Волдеморт действительно казался не величайшим ужасом вселенной, а всего лишь нелепым недоразумением, о котором в этих древних лесах даже не слышали.
И, судя по тому, как аппетитно хрустел расстегаем сидевший во главе стола бессмертный царь, шансов у Темного лорда в тайге не было никаких.