Приношение из России
Мягкая посадка для гениев
Утренний мороз в Колдотворце не просто бодрил — он выбивал дух. Вековые сосны за резными окнами звенели от инея, а по каменным переходам гуляли сквозняки, которые, казалось, шептали на мертвом скифском наречии. Но в аудитории Истории магии и мира царила духота, замешанная на чистом, первобытном ужасе.
Студенты Гриффиндора и Слизерина сидели прямо, натянув спины струной, и боялись даже моргать.
Причиной тому был преподаватель.
Его звали профессор Баюн. Как и всем остальным наставникам этой дикой школы, ему перевалило за пять тысяч лет, но выглядел он от силы на двадцать три: гибкий, неестественно пластичный юноша с копной пепельно-серых волос, кошачьими золотыми глазами с узкой чертой вертикального зрачка и тонкими, хищными чертами лица. Одет он был в шелковый суконный кафтан цвета грозового неба, перехваченный широким серебряным поясом.
Но главным было не это.
Главным был чугунный шар размером с яблоко, покрытый затейливой рунической вязью, который Баюн лениво подбрасывал в ладони. Шар глухо звенел при каждом падении, отзываясь вибрацией в зубах сидевших впереди учеников.
Европейцы усвоили главное правило этих уроков еще на первом вводном занятии три дня назад. На уроках Баюна спать было нельзя. Дремать было нельзя. Отводить взгляд от карты древнего мира или бессмысленно ковырять пером пергамент — категорически запрещено.
В прошлый вторник Винсент Крэбб имел неосторожность сладко зевнуть и прикрыть тяжелые веки, когда профессор бархатным, усыпляющим баритоном зачитывал хроники падения Атлантиды. Баюн даже не прервал предложения. Он просто не глядя щелкнул пальцами, и зачарованный чугунный снаряд с воем прочертил воздух, с идеальной баллистической траекторией врезавшись слизеринцу точнехонько в лоб. Гулкий звон от черепа Крэбба стоял в ушах у всего класса до самого вечера, а шишка на его лбу напоминала рог матерого носорога. Целители мазали ее бараньим жиром со слезами василиска, но синяк все еще переливался всеми оттенками баклажана.
Рон Уизли сидел на третьем ряду, вцепившись пальцами в край парты до побелевших костяшек. Его глаза слезились от напряжения, но он таращился на доску так, словно там транслировали финал чемпионата мира по квиддичу.
Рядом Гермиона Грейнджер судорожно строчила конспект, выводя каждое слово со скоростью магловского пулемета. Даже Драко Малфой, обычно излучавший ленивую спесь, сейчас напоминал фарфоровую статуэтку самого себя — бледный, вытянутый, с каплей холодного пота, медленно стекающей по виску.
– Таким образом, – шелково мурлыкал Баюн, плавно расхаживая перед рядами неслышной походкой дикого барса, – когда константинопольские патриархи решили запечатать северный разлом, они не учли простую кинематику пространственных сдвигов. Думали запереть леших крестным знамением. Наивные дети Средиземноморья…
Шар в его руке мягко взмыл на полметра и шлепнулся обратно в ладонь с тяжелым металлическим стуком.
Половина слизеринцев нервно вздрогнула.
А вот в правой части аудитории атмосфера была разительно иной. Там располагалось отделение Ярила.
Их было мало. Всего около тридцати человек со всего потока — самое немногочисленное, но и самое странное отделение школы. Туда Алатырь-камень отправлял тех, чья воля ломала привычные законы, чей критический ум не признавал авторитетов, а тяга к точным наукам граничила с маниакальным безумием. Чистые физики, математики, конструкторы и метаморфы пространства. Все они носили оттенки синего и лазурного, и все они сейчас напоминали поле боя после массированного налета нежити.
Ярильцы не просто устали. Они были мертвы.
Последние четверо суток на их факультете шла великая битва: в восточном крыле Колдотворца сбоил геотермальный накопитель, грозясь заморозить треть жилых покоев, и старшекурсники Ярила вместе с младшими гениями круглосуточно перебирали рунические теплообменники, варили зачарованную медь и сводили формулы теплопроводности пятого порядка.
Первым сломался долговязый семикурсник в синей рубахе с закатанными рукавами — его голова с глухим стуком упала прямо на раскрытый том «Трактата о византийских осадах».
Следом, словно подрубленные колоски, стали падать остальные. Девушка с взъерошенными пепельными волосами уткнулась носом в чертеж пространственного двигателя. Двое парней за третьим столом синхронно уронили головы друг другу на плечи и захрапели в терцию.
На первой парте, прямо перед носом Баюна, сидел Роман Горыныч.
Пятнадцатилетний завучев сын, гениальный инженер, психопат со справкой и обладатель абсолютного антирекорда по росту — метр сорок девять в прыжке — держался дольше всех. Его синие очки с диоптриями минус пять съехали на самый кончик носа. Рыжие буйные кудри слиплись от машинного масла и копоти.
Под столом покачивались его босые ноги — Рома принципиально презирал обувь в любое время года, считая ее лишним сопротивлением при левитации. Крошечные, почти детские ступни были испачканы сажей. В кармане его безразмерной голубой толстовки тихо сопел Пламень — опаснейший реликтовый дракон размером с таксу, грея хозяину ребра теплом своего внутреннего пламени.
Рома отчаянно боролся со сном. Его желтые драконьи глаза с вертикальными щелками зрачков стекленели. Рука, судорожно сжимавшая медный самозатачивающийся циркуль, мелко подрагивала, чертя на драгоценном пергаменте бессмысленные синусоиды.
– Интеграл… по контуру… – невнятно пробормотал Ромка себе под нос, моргнул один раз, второй…
И отключился.
Его лоб встретился с деревянной столешницей с таким звуком, будто упал спелый арбуз. Очки сиротливо перекосились, венок из сиреневых незабудок съехал на левое ухо, а Пламень внутри толстовки лишь выпустил тонкую струйку серых искр и захрапел чуть громче.
Все тридцать ярильцев спали беспробудным, богатырским сном.
В классе повисла гробовая, леденящая тишина. Слышно было только, как за окном скребет ветка кедра по стеклу.
Драко Малфой медленно, предвкушающе расплылся в ядовитой улыбке. Он скосил глаза на Пэнси Паркинсон и беззвучно одними губами произнес: «Ему конец».
Слизеринцы затаили дыхание. На их глазах мелкий рыжий наглец, сын завуча, который два дня назад посмел насмехаться над чистокровными магами и зависать в воздухе без палочки, грубейшим образом нарушил закон кошачьего владыки. А вместе с ним — весь его сине-голубой выводок.
Гарри Поттер с ужасом посмотрел на тяжелый чугунный шар в руке профессора. Этот снаряд мог пробить каменную кладку замка. Что он сделает с головой полутораметрового Ромки, страшно было даже представить.
Гермиона побледнела и прижала ладонь ко рту, готовясь закричать.
Профессор Баюн замолчал на полуслове. Его золотые глаза медленно повернулись в сторону спящего отделения Ярила. Чугунный шар в руке замер.
Шаг. Еще один.
Баюн бесшумно, словно дым, скользнул к первой парте. Он навис над сопящим Ромой Горынычем. Тень от высокой фигуры древнего кота накрыла рыжую макушку.
Малфой уже сжимал кулаки под столом от восторга, ожидая сокрушительного удара, хруста костей и криков боли. «Давай же, покажи этим дикарям дисциплину!» — читалось на лицах половины слизеринцев.
Баюн поднял руку. Чугунный шар качнулся…
И исчез. Просто растворился в воздухе, словно морок.
Вместо него кот Баюн сделал плавный, текучий пасс тонкими пальцами с длинными когтями. Воздух в классе дрогнул, пахнуло сушеной лавандой, топленым молоком и гусиным пухом.
Из пустоты прямо над столами ярильцев соткались тяжелые, невероятно пушистые подушки, расшитые лазурным шелком, и толстые стеганые одеяла из овечьей шерсти.
Баюн с поразительной, почти материнской аккуратностью подцепил пальцем съехавшие очки Ромы, снял их и положил на край парты, чтобы парень их не раздавил. Затем он осторожно приподнял рыжую кудрявую голову Горыныча за подбородок и подложил под щеку мягчайшую пуховую подушку.
Рома во сне сладко причмокнул губами, повернулся на бок и свернулся калачиком, поджав босые грязные пятки к животу. Пламень в толстовке одобрительно булькнул.
Баюн взмахнул полой кафтана, и тяжелое теплое одеяло плавно опустилось на плечи Ромки, укутывая его до самого подбородка.
Следом мягкие покрывала и подушки накрыли остальных двадцать девять студентов Ярила. Девушка с пепельными волосами уткнулась лицом в синий бархат, семикурсник перестал храпеть, блаженно выдохнув, а над всем их сектором замерцал едва заметный золотистый купол заглушающих чар, отсекающий любые резкие звуки.
Студенты Хогвартса замерли с открытыми ртами. Рон Уизли выглядел так, будто ему только что скормили живую жабу. Гермиона застыла с пером в воздухе, и с него на пергамент упала жирная чернильная клякса.
Драко Малфой не выдержал. Чувство вселенской несправедливости захлестнуло его чистокровный разум, выжигая остатки инстинкта самосохранения.
– Профессор! – взвизгнул Малфой, вскакивая с места. – Это… это возмутительно! Вы чуть не проломили голову Крэббу за один только зевок! А они спят прямо у вас под носом! Всем факультетом! Вы их даже не наказали! Вы им… вы им постель постелили!
В классе стало так тихо, что слышно было, как за куполом тишины ровно дышит Роман Горыныч.
Баюн медленно повернул голову к Малфою.
Его зрачки расширились, заливая золотую радужку первобытной, голодной тьмой. Воздух вокруг профессора похолодел градусов на двадцать. Тонкие губы изогнулись в хищной, абсолютно нечеловеческой усмешке.
– Мистер… Малфой, если мне не изменяет память? – голос Баюна зазвучал низко, бархатно, вибрируя в костях британца, как рычание саблезубого тигра. – Вы изволите повышать голос в моем присутствии?
Драко судорожно сглотнул, но упрямство и обида взяли верх:
– Но это же против правил! Дисциплина должна быть единой для всех! Вы сами говорили, что за сон на ваших уроках карают без пощады!
Баюн сделал один шаг — и оказался прямо перед столом Малфоя. Слизеринец инстинктивно вжался в спинку стула, втянув голову в плечи.
– Карают тех, мистер Малфой, у кого вместо мозгов опилки, а сонливость вызвана ленью и праздностью, – негромко, но убийственно отчетливо произнес Баюн, склоняясь к самому лицу Драко. – Крэбб спал, потому что объелся на ночь пирожков и не мог связать двух слов о Пелопоннесской войне. А теперь откройте ваши драгоценные уши и послушайте сюда, юноша.
Кот указал когтистым пальцем в сторону укутанного одеялом Ромки:
– Вот этот «мелкий наглец», как вы изволили выразиться позавчера в коридоре, сдал мне экзамен по общему курсу мировой магии за все семь лет. На высший балл. В двенадцать лет.
По рядам Хогвартса пронесся приглушенный стон потрясения. Гермиона поперхнулась воздухом.
– Более того, – продолжал Баюн, и в его голосе зазвучали стальные нотки, – каждый сидящий под теми одеялами ярилец знает хронологию междоусобных войн Новгорода и Византии лучше, чем вы — собственное генеалогическое древо. Они не слушают мою лекцию сегодня не потому, что им наплевать. А потому, что они эту тему освоили на первом курсе.
Баюн выпрямился, окинув ледяным взглядом весь класс:
– Эти тридцать детей, мистер Малфой, провели последние сорок восемь часов по пояс в ледяной воде под фундаментом Восточной башни. Они вручную перебирали магматические контуры школы, пока вы изволили полировать свои застежки на мантиях. Они спасли этот замок от замерзания. Они могут разобрать ваш Хогвартс на отдельные кирпичи за сорок минут, используя только ржавый напильник и закон Ома для участка цепи, а потом собрать его обратно так, что он начнет летать. Ярило — это мозги и руки этой школы. Они держат на себе этот чертов купол, пока мы с вами здесь беседуем.
Профессор снова наклонился к побелевшему, как мел, Малфою:
– Они заработали право спать на моем уроке. Они заработали эти подушки. А вот что заработали вы, мистер Малфой? Кроме тройки по теории рунических сдвигов и невероятного, феноменального самомнения?
Драко не ответил. Он сидел, не смея пошевелить даже пальцем ноги, чувствуя, как от Баюна веет вековым могильником.
– Садись, британский мальчик, – тихо бросил кот. – И если я услышу хоть один звук громче шелеста пера, клянусь предвечной тьмой, чугунный шар вернется. И на этот раз он прилетит не в Крэбба.
Малфой плюхнулся на скамью так стремительно, словно у него подкосились колени, и уткнулся носом в пустую тетрадь.
Баюн плавно развернулся на пятках, вернувшись к середине аудитории. Его взгляд скользнул по безмятежно спящим ярильцам, и черты хищного лица снова странно смягчились.
– Продолжим, господа, – как ни в чем не бывало промурлыкал он, взмахнув руками, и на классной доске вспыхнули светящиеся золотом славянские руны. – Записывайте тему: «Особенности фортификационной инженерии кривичей в период третьего нашествия темных орд». Пергаменты наготове. Кто ошибется в формуле рассеивания тумана — пеняйте на себя.
Гарри Поттер украдкой выдохнул и принялся судорожно макать перо в чернильницу. Он бросил быстрый взгляд на соседний ряд.
Рома Горыныч спал безмятежно и глубоко. Из-под пухового одеяла высовывалась одна маленькая босая ступня с пятном сажи на пятке. Маленький дракон Пламень высунул мордочку из кармана толстовки, широко зевнул, сверкнув белыми игольчатыми зубами, положил голову на Ромкину ладонь и снова зажмурился.
Рон Уизли наклонился к Гарри и, едва шевеля губами, чтобы не привлечь внимание Баюна, прошептал:
– Гарри… они тут все ненормальные. Абсолютно все.
– Знаю, Рон, – так же тихо отозвался Гарри, глядя на то, как спящий Горыныч дернул ногой во сне, решая очередное дифференциальное уравнение. – Но, кажется, с ними лучше дружить. Потому что если этот шкет решит разобрать Хогвартс… он ведь реально его разберет.
Баюн на другом конце класса вдруг замолчал и слегка повел острым ухом. Рон и Гарри мгновенно зажали рты и с удвоенной силой застрочили в пергаментах, стараясь даже дышать через раз.
А за окном гудел русский буран, укутывая белым саваном древние башни школы, где законы магии писались не перьями министерских клерков, а чистым огнем, вековой сталью и железной логикой тех, кто не боялся ходить босиком по снегу.