Прошлое, пришедшее в настоящее
Шорох остывающего пепла
Тонкий щелчок тумблера кардиомонитора прозвучал в тишине палаты почти оглушительно. Зеленая кривая пульса на темном экране чертила ровные, предсказуемые пики. Шестьдесят два удара в минуту. Ритм человека, чье сердце наконец перестало бежать наперегонки со смертью.
Наоми не убирала руку.
Ее пальцы, перепачканные высохшим антисептиком и мелкой серебристой пылью от осыпавшейся штукатурки мастерской, оставались в слабой, но цепкой хватке Манджиро. Металлический ободок с буквой «М» на его запястье соприкасался с ее браслетом «Н». Холодное железо постепенно нагревалось от тепла кожи, пока две буквы не стали казаться выкованными из одного куска руды.
Майки не спал.
Он приоткрыл глаза — веки были тяжелыми, припухшими от наркоза, но в глубине темных зрачков больше не клубилась лихорадочная муть. Там залегла знакомая, выжженная до самого дна ясность.
– Ты пахнешь больницей, Нао, – его голос походил на шорох сухой листвы по мерзлому гравию. Губы едва двигались. – Горько.
– Это йодопирон и спирт, Сано, – тихо ответила Наоми, не отнимая ладони. Ее собственный голос звучал глухо, просев от усталости за последние сутки. – Самые честные запахи на свете. Они не врут в отличие от твоих сказок про «я сам разберусь».
Уголок потрескавшихся губ Майки дернулся вверх. Тень улыбки. Крошечная, почти невесомая, но от нее в груди Наоми заныло сильнее, чем от разрыва фасции.
– Ты снова меня спасла.
– Я выполняла протокол реанимации при проникающем ранении брюшной полости. – Она мягко, стараясь не тревожить свежие швы на его предплечье, высвободила руку и коснулась пальцами регулятора капельницы. – Не льсти себе. Ты просто сложный клинический случай, за который Ясуо выставит твоему синдикату такой счет, что Коконою придется продать пару сухогрузов.
– Пусть продает, – Майки медленно, с усилием перевел дыхание. Грудь под тонкой простыней вздымалась осторожно; каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в зашитом подреберье. – У Бонтена много сухогрузов.
– Зато у тебя всего одна печень. И если ты продолжишь подставлять ее под девятимиллиметровые пули, в следующий раз мне придется собирать ее по частям на разделочном столе.
– Следующего раза не будет, – сказал он.
В палате повисла пауза, нарушаемая лишь мерным писком медицинского оборудования и монотонным шуршанием утренней поливальной машины где-то далеко внизу, на асфальте Синдзюку. Дождь кончился. Сквозь матовые жалюзи реанимационного бокса пробивался чистый, белесый свет ноябрьского утра, очерчивая резкие, словно высеченные из гипса черты лица Манджиро.
– Коичи... – Майки замолчал на мгновение, подбирая слова. – Изана не станет убивать его сразу. Он увез его на старый терминал.
Наоми замерла, держа пальцы на пластиковом колесике системы. Ее серебряный правый глаз сузился, а сине-фиолетовый левый потемнел, став похожим на грозовую тучу.
– Мне все равно, – ровно произнесла она. – Коичи перестал быть моим братом в тот день, когда приказал слугам запереть вольер с собаками снаружи. Если Изана сотрет «Ликорис» в порошок, мир станет чище ровно на одну ядовитую гадину.
– Ты стреляла, – напомнил Майки. Черные глаза изучали ее лицо, скользя по белым прядям у висков, по тонким губам, по темным полукружиям под глазами. – Я слышал выстрел. До того, как темнота накрыла меня. Ты застрелила пса.
– Пришлось. – Наоми опустила взгляд на свою левую ладонь.
Рубец поперек кожи белел, воспаленный от многочасового напряжения, сухожилия слегка подергивало от фантомной боли. Но внутри было тихо. Тот леденящий, парализующий ужас, который преследовал ее с девяти лет при каждом собачьем лае, выгорел. Сгорел вместе с пороховыми газами отцовского пистолета на заброшенном складе.
– Твоя рука дрожала? – спросил Майки.
– Ни на миллиметр, – отрезала она и впервые за утро слабо усмехнулась. – Я ведь говорила тебе: я редко промахиваюсь. Отец был чудовищем, но стрелять он учил на совесть.
Майки смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде читалась такая странная, почти благоговейная нежность, которой не место было в глазах главы криминального синдиката.
– Ты стала сильной, Нао.
– Мне пришлось, Сано. Пока вы с мальчишками играли в королей улиц, кому-то нужно было учиться штопать ваши дурные шкуры и платить по счетам.
Дверь реанимационного бокса тихо скользнула по направляющим.
На пороге стояла Аоки Киёми. На ней был свежий зеленый хирургический костюм, черные волнистые волосы забраны в строгий узел на затылке. В руках младшая сестра Баджи держала планшет с историей болезни, но ее дерзкие карие глаза смотрели поверх пластика прямо на Манджиро.
– Проснулся, великий стратег? – ядовито поинтересовалась Киёми, перешагивая порог и плотно закрывая за собой дверь. – Мой муж только что закончил беседу с начальником третьего следственного отдела. Нам пришлось оформить тебя как жертву наезда неустановленного транспорта. С тяжелыми травмами мягких тканей и ушибом внутренних органов. Если пресса пронюхает, что под этим именем лежит Сано Манджиро, поликлинику Аоки закроют до полудня.
Майки медленно повернул голову к ней:
– Привет, Киёми. Ты похожа на Кейске, когда злишься.
– Не смей сравнивать меня с этим волосатым психом, – фыркнула она, подходя к кровати и проверяя дренажную трубку, выходящую из-под повязки на боку Майки. Ее пальцы действовали жестко, профессионально, ни на секунду не выказывая того, что перед ней лежит человек, разрушивший юность ее семьи. – Кейске хотя бы хватает ума чистить клетки для хомяков и вовремя возвращаться к жене. А ты... ты все такой же кусок эгоистичного мусора, каким был в четырнадцать.
– Знаю, – покорно согласился он.
– Ни черта ты не знаешь, – отрезала Киёми, делая пометку в планшете. – Пульс стабильный. Перитонита нет. Наоми сделала идеальные швы — даже рубца почти не останется, если не будешь прыгать с вертолетов ближайшие полгода. Но лежать здесь тебе нельзя.
Наоми повернулась к подруге:
– Киёми, ему нужен постельный режим минимум трое суток.
– У него нет этих суток, Нао, – Киёми подняла на нее тяжелый, взрослый взгляд. – К черному входу поликлиники пять минут назад подъехали три черных представительских седана с номерами Йокогамы. Без мигалок, но с правительственными пропусками на лобовых стеклах. Из первой машины вышел парень в белом пальто с серьгой в ухе. Он не заходит внутрь, стоит на парковке и курит. Но Ясуо говорит, что квартал оцеплен людьми в штатском. Бонтен пришел забирать своего босса.
В палате снова стало холодно. Воздух словно выкачали насосом.
Наоми перевела взгляд на Майки. Тот лежал неподвижно, глядя в потолок, и лицо его снова превратилось в непроницаемую маску. Человеческое тепло, промелькнувшее пару минут назад, исчезло, затянутое ледяной коркой долга и власти.
– Изана пунктуален, – негромко произнес Майки.
– Ты не сможешь дойти даже до лифта, – Наоми шагнула ближе к кровати, сжав кулаки в карманах медицинских брюк. – Ткани только начали схватываться. Любая нагрузка вызовет внутреннее кровотечение.
– Дойду, – Майки приподнялся на локтях.
Его лицо мгновенно посерело от адской боли, зубы стиснулись с глухим скрежетом, на лбу выступила испарина, но он опустил босые ноги на холодный линолеум палаты. Больничная пижама натянулась на острых ребрах. Он покачнулся, готовый рухнуть носом вперед, но Наоми инстинктивно подхватила его под мышки, впечатав свое плечо в его грудь.
– Идиот! – прошипела она прямо ему в шею, чувствуя, как от него пахнет железом и ее собственным мылом. – Безумный, невыносимый идиот!
– Наоми... – его дыхание обожгло ее ухо. Тонкие пальцы вцепились в ткань ее халата на спине. – Если они зайдут сюда... эта клиника перестанет существовать. Я должен выйти сам. На своих ногах. Как лидер.
– Да плевать мне на твоих бандитов! – сорвалась она, и в ее серебряном глазу блеснули злые, горячие слезы, которые она не смогла сдержать. – Ты хоть раз в жизни можешь подумать о себе, а не о своей проклятой банде?!
– Я думаю о вас, – хрипло выдохнул Майки, заглядывая ей в лицо.
Их разделяли считанные сантиметры. Разноцветный, горящий яростью взгляд Наоми и бездонные, пустые черные колодцы Манджиро. В этих колодцах не было лжи. Там была лишь чудовищная, неподъемная тяжесть человека, который нес на себе грехи целого поколения.
– Пока Бонтен держит этот город за горло, никто из мелких ублюдков вроде Коичи не посмеет тронуть Баджи. Никто не подойдет к мастерской Кенчина. Никто не потревожит Эмму. Я держу этих демонов на поводке, Нао. Но чтобы держать их... я должен быть вожаком. Всегда.
Киёми отвернулась к окну, нервно закусив нижнюю губу. Даже ее циничная, закаленная травматологией натура спасовала перед этой страшной, вывернутой наизнанку правдой.
Наоми молчала.
Она медленно, сантиметр за сантиметром, позволила ему выпрямиться. Майки уперся рукой в край капельницы, с трудом удерживая равновесие. Его тело сотрясала мелкая дрожь перенапряжения, но в глазах зажегся тот самый несокрушимый свет Непобедимого Майки, перед которым когда-то склонялись сотни бойцов.
– Принеси мне мою одежду, Киёми, – не оборачиваясь, бросил он.
– Твое дизайнерское тряпье разрезано на куски и залито кровью, – холодно отозвалась Аоки, не глядя на него. – Я скажу санитарам, чтобы принесли темный спортивный костюм из запасов мужа. И длинное пальто. Без него ты выглядишь как призрак из морга.
Киёми вышла, тихо прикрыв дверь.
***
Спустя двадцать минут коридор служебного выхода клиники Аоки напоминал декорации к шпионскому фильму.
На лестничной клетке стояли двое охранников Ясуо с каменными лицами, заблокировав проход для обычного персонала. За стеклянными дверями, ведущими во внутренний двор скорой помощи, мерно гудели двигатели трех черных седанов с глухой тонировкой.
Майки стоял, прислонившись плечом к выбеленной стене. На нем был простой темно-синий свитер под горло и длинное черное шерстяное пальто, скрывающее тугие повязки на торсе. Выбеленные короткие волосы были аккуратно зачесаны назад — Наоми сама прошлась по ним расческой пять минут назад в палате, молча смывая спиртом запекшуюся кровь у корней.
На правом запястье тускло горел металл браслета «М».
Рядом с ним стояла Наоми. Она накинула поверх медицинского костюма легкую ветровку, спрятав руки в карманы. Ее поврежденная левая кисть привычно ныла, но пальцы свободно сжимали ампулу с сильным обезболивающим пролонгированного действия, которую она собиралась всучить Сано перед уходом.
Стеклянная дверь служебного выхода распахнулась с мягким пневматическим шипением.
В проеме показался Курокава Изана.
Лидер «Бонтена» перешагнул порог с той кошачьей, ленивой грацией, которая всегда пугала знавших его людей. Белоснежное кашемировое пальто нараспашку, безупречно выглаженные темные брюки, длинная подвеска ханафуда в ухе покачивалась в такт его шагам. Следом за ним, засунув руки в карманы кожаной куртки и криво ухмыляясь шрамированным ртом, вошел Санзу Харучиё. Голубые глаза Санзу лихорадочно блестели — он явно был под действием очередной дозы стимуляторов, но при виде Майки его лицо мгновенно вытянулось в маску религиозного трепета.
– Мой король, – выдохнул Санзу, делая шаг вперед и опускаясь на одно колено прямо на грязный линолеум коридора. – Вы живы. Мы сожгли три квартала в поисках следов...
– Встань, Санзу, – сухо, без эмоций бросил Майки. Даже не взглянув на своего фанатичного заместителя.
Изана остановился в трех шагах. Его фиолетовые глаза медленно, внимательно ощупали фигуру Манджиро — от побелевших губ до едва заметной неровности походки. Затем взгляд Курокавы сместился на Наоми.
– Доктор Такаяма, – Изана чуть склонил голову. В этом жесте не было издевки — лишь холодная вежливость равного к равному. – Мои люди проверили отчеты. «Ликорис» прекратил свое существование сегодня в шесть утра. Их счета заморожены, недвижимость переписана на подставные фонды Бонтена, а наемники... скажем так, они больше никого не побеспокоят в этом городе.
Наоми встретила его взгляд не моргая.
– А Коичи?
– Твой единокровный брат оказался на редкость разговорчивым, когда Санзу показал ему коллекцию своих медицинских инструментов, – тонко усмехнулся Изана. – Он сдал всю сеть информаторов в полиции Синдзюку. Прямо сейчас он находится на грузовом судне, следующем в Панаму. Без документов, без денег и со сломанной правой ключицей. До конца жизни он будет чистить трюмы на банановых плантациях. Отец им гордился бы.
Наоми едва заметно выдохнула. Жив. Коичи остался жив, но был вычеркнут из реальности надежнее, чем если бы его закопали в безымянной могиле в лесах префектуры Гумма. Для человека с непомерным эго Игараши такая судьба была хуже тысячи смертей.
– Спасибо, Курокава, – ровно произнесла она.
– Не благодари меня, сестренка, – Изана перевел взгляд на Майки. – Коконои уже перевел на секретный счет поликлиники Аоки два миллиона долларов под видом пожертвования от филантропического фонда Йокогамы. Вашему главврачу хватит на новый томограф и трехэтажную дачу на Хоккайдо. Мы в расчете.
– Бонтен не оставляет долгов перед врачами, – подал голос Майки. Он сделал шаг вперед, оторвавшись от стены. Каждый миллиметр движения давался ему колоссальным усилием воли, но он шел ровно, не шатаясь.
Санзу поднялся с колен, почтительно придерживая для него створку стеклянной двери.
На пороге Майки остановился.
Он обернулся через плечо. Холодный утренний ветер с парковки взъерошил его белые волосы, бросив несколько прядей на лицо. Черные глаза остановились на фигуре Наоми — маленькой, хрупкой женщине с разноцветными глазами и шрамом на ладони, стоявшей посреди полутемного больничного коридора.
– Наоми.
Она подошла к нему вплотную. Не обращая внимания на Санзу, чья рука непроизвольно легла на рукоять пистолета под курткой, не глядя на насмешливого Изану.
Она молча взяла правую руку Майки, вложив в его ладонь прозрачный пластиковый флакон с таблетками.
– Принимать каждые восемь часов, – тихо, но четко сказала Наоми. – После еды. Не запивать алкоголем, Сано, иначе у тебя откажут почки. Швы снимешь через двенадцать дней. Пусть это сделает квалифицированный хирург, а не этот твой полоумный Санзу с тесаком.
Майки сжал пальцы вокруг флакона. Его рука поднялась, коснувшись ее щеки — всего на секунду, мимолетным, едва ощутимым прикосновением холодных пальцев. Браслеты снова соприкоснулись с тонким, чистым металлическим звоном.
– Я помню реку, Нао, – прошептал он так тихо, что слова предназначались только ей одной. – И буду помнить. Всегда.
– Живи, Манджиро, – ответила она, глядя ему прямо в душу своим серебряным и фиолетовым взглядом. – Просто... живи.
Майки кивнул. Медленно, с трудом повернулся и шагнул в серый свет токийского утра.
Санзу захлопнул за ним дверь головного седана. Изана скользнул на переднее сиденье соседней машины. Спустя десять секунд три черных автомобиля плавно тронулись с места, выехали через автоматические ворота клиники и растворились в плотном утреннем потоке машин, несущихся по магистрали в сторону Сибуи.
Шторм ушел, забрав с собой своих чудовищ.
***
Полдень на окраине Сибуи выдался неожиданно ясным.
Серое осеннее марево разорвало холодным, пронзительно-синим небом. Солнце, лишенное летнего тепла, слепило глаза, отражаясь в чистых лужах на асфальте и в начищенных хромированных глушителях мотоциклов, выставленных перед мастерской «D&D Motors».
Внутри гаража пахло крепким черным кофе, жареным мясом и теплым машинным маслом.
На складном деревянном столе, расчищенном от гаечных ключей и банок с солидолом, стояла большая эмалированная кастрюля с домашним карри. Вокруг нее сидели четверо.
Баджи Кейске с жадностью уплетал третью тарелку риса, орудуя палочками с такой скоростью, словно не ел неделю. Его черные волосы были мокрыми после душа, на шее темнели свежие царапины — следы бурной ночной разборки с наемниками на перекрестке, где они с Фумихико отвлекали погоню. Рядом с ним сидела Баджи Манами — серебряные пряди ее длинных волос аккуратно лежали на плечах светлого вязаного кардигана, а теплые голубые глаза с бесконечным терпением и скрытой тревогой следили за мужем.
На коленях у Баджи устроилась пятилетняя Кацуми. Девочка с круглыми темными глазами отца и мягкой улыбкой матери деловито кормила Кейске ломтиками маринованного дайкона, громко комментируя каждое его движение:
– Папа, жуй медленнее, мама говорит, что от быстрой еды вырастает живот, как у сенсея в садике!
– Не вырастет, Кац-тян, – фыркал Баджи с набитым ртом, оскаливая клыки в широкой, счастливой улыбке. – У твоего папы железные кишки!
Дракен стоял у верстака, облокотившись на столешницу и держа в руках большую керамическую кружку с дымящимся чаем. На его лице, обычно суровом и непроницаемом, царило редкое, умиротворенное спокойствие. Чуть поодаль, на старом диванчике, сидел Фумихико, торопливо строча что-то в потрепанном кожаном блокноте тонким капиллярным линером.
Дверь мастерской скрипнула, впуская внутрь прохладный уличный воздух и солнечный луч.
На пороге стояла Наоми.
Она сменила больничную форму на свои привычные темные прямые джинсы, серый свитер с высоким воротом и короткую кожаную куртку. В руках она несла плотный бумажный пакет из кондитерской лавки на углу.
– Тетя Нао! – Кацуми мгновенно соскользнула с колен отца и бросилась к ней через весь гараж, топоча крошечными кроссовками.
Наоми присела на корточки, подхватывая девочку свободной правой рукой и прижимая к себе. Запах детского шампуня с ароматом земляники и теплого молока мгновенно вытеснил из легких остатки больничной хлорки.
– Привет, кнопка, – улыбнулась Наоми, уткнувшись носом в темную макушку ребенка. – Смотри, что я принесла. Твои любимые с заварным кремом.
– Таяки! – радостно взвизгнула девочка, заглядывая в пакет.
Баджи поднял голову от тарелки. Его карие глаза встретились с разноцветным взглядом Наоми. Никаких лишних вопросов. Никаких драматических пауз. Кейске просто кивнул — коротко, тяжело, по-мужски благодаря ее за то, о чем они никогда не станут рассказывать пятилетней девочке с земляничными волосами.
– Ты долго, Нао, – тихо сказала Манами, подходя ближе и мягко касаясь плеча Наоми своей теплой, ласковой ладонью. – Киёми звонила час назад. Сказала, что в клинике все спокойно, Ясуо уехал на конференцию. Садись, я налью тебе карри. Ты совсем прозрачная стала.
– Спасибо, Манами, – Наоми опустила Кацуми на пол, вручив ей пакет с пирожками, и подошла к верстаку, возле которого стоял Дракен.
Кен молча подвинул к ней чистую кружку с крепким чаем, в который был щедро плеснут виски из его личных гаражных запасов.
– Уехал? – спросил Дракен одними губами, глядя в окно, где шумела обычная дневная жизнь мирного Токио.
– Уехал, – так же тихо ответила Наоми, делая глоток. Обжигающая жидкость приятно прокатилась по горлу, снимая спазм в затекших мышцах спины. – Изана забрал его. Они уладили все вопросы с территорией «Ликориса». Город безопасен, Кен.
Дракен медленно провел ладонью по своему выбритому виску, где темнела татуировка дракона.
– Такемичи уехал к Хинате, – сказал он. – Просил передать тебе спасибо. Сказал, что... что теперь он может спать спокойно. Впервые за много лет.
– Такемичи заслужил этот сон больше всех нас, – Наоми опустила взгляд на свое левое запястье.
Рукав куртки чуть задрался. На тонкой коже по-прежнему блестел металлический ободок с выгравированной буквой «Н».
Один.
Второго браслета больше не было. Он уехал на бронированном седане в сторону портовых складов Йокогамы, пристегнутый к запястью человека, который нес в себе тьму целого синдиката.
– Нао, – позвал ее Фумихико, отрываясь от блокнота. Брат-близнец подошел к ней, засунув руки в карманы брюк, и его сине-фиолетовые глаза внимательно вгляделись в ее лицо. – Коичи действительно больше не вернется?
– Никогда, Фуми, – твердо сказала она. – Наш семейный ад официально закрыт на реконструкцию. Можешь написать об этом свою следующую книгу. Только измени имена, иначе Ясуо затаскает тебя по судам за раскрытие врачебной тайны.
Фумихико фыркнул, и его напряженное лицо наконец озарила широкая, мальчишеская улыбка — та самая, которую Наоми помнила с тех времен, когда они делили одну на двоих комнату в общежитии для сбежавших подростков.
– Договорились, сестренка.
– Эй, семейный совет! – крикнул Баджи от стола, обнимая смеющуюся жену за талию и одновременно пытаясь отобрать у дочери половинку таяки. – Хватит шептаться по углам! Наоми, иди жрать, пока Кенчин не слизал весь соус! Манами три часа тушила эту свинину, если вы ее не доедите, она заставит меня мыть полы во всей мастерской!
– И заставлю, Кейске, – спокойно парировала Манами, шутливо щелкнув мужа по носу. – И полы помоешь, и клетки у шиншилл почистишь.
В мастерской раздался дружный, громкий хохот.
Звучал детский визг, стучали ложки о керамику, где-то за окном весело трещал мотор старого почтового мопеда. Это была жизнь. Простая, шумная, пахнущая домашней едой и детским смехом жизнь, за которую Такемичи ломал время, за которую Кейске когда-то готов был умереть, и которую Майки охранял из своей добровольной тьмы.
Наоми подошла к столу, опустилась на свободный деревянный табурет рядом с Манами и взяла в руки теплую пиалу с рисом.
Ее левая ладонь, изувеченная старыми рубцами, больше не болела. Сухожилия не тянуло. Страх перед прошлым растаял, оставив после себя лишь легкий, холодный пепел, который окончательно унес свежий ноябрьский ветер.
Она сделала вдох, чувствуя вкус имбиря и соевого соуса, посмотрела на свое запястье, где буква «Н» ловила солнечный блик, и тихо, едва слышно прошептала в пространство:
– Мы справились, Манджиро. Теперь твоя очередь.