Родительский контроль
Случайные кадры
Ночь прошла беспокойно, на грани между тревожным полузабытьем и тяжелыми сновидениями, в которых переплетались звон бьющегося стекла, крики матери и спокойный, глубокий голос Жени. Николь проснулась еще до того, как сработал виброзвонок на стареньком телефоне. В комнате было зябко: из щели в рассохшейся оконной раме тянуло сырым ноябрьским сквозняком.
Она бесшумно спустила босые ноги на холодный линолеум. На верхнем ярусе кровати мерно сопела Злата, укутавшись в одеяло до самого носа. Вчера сестра действительно сдержала слово: забрала Тимура, накормила мальчишек, заставила первоклассника Вову сесть за прописи и каким-то чудом утихомирила расшумевшуюся Полину. Мать вернулась далеко за полночь, долго гремела ключами в замке, спотыкалась в прихожей, но в их маленькую комнату так и не сунулась — видимо, свалилась спать прямо в одежде.
Николь на цыпочках подошла к столу, натянула шерстяные носки и серый вязаный кардиган. На душе, вопреки привычной утренней серости, теплилось странное, робкое чувство. Воспоминание о вчерашнем дне — о взгляде Жени сквозь стекла очков, о мимолетном прикосновении его теплой руки — не развеялось за ночь, как пустой морок. Оно осталось внутри, крошечной невидимой искоркой, которая почему-то заставляла сердце биться чуть быстрее.
Она тихо открыла засов и выскользнула в коридор.
Квартира еще спала тяжелым утренним сном. На кухне стояла гора немытой посуды, на полу темнели грязные следы от вчерашней обуви матери, но Николь, вместо привычного приступа глухого отчаяния, лишь молча завязала волосы в небрежный узел, включила воду и принялась за дело. До звонка будильника оставалось сорок минут. Она успеет перемыть тарелки, сварить овсянку на воде и собраться так, чтобы не разбудить Маргариту. Если повезет, она выйдет из дома до того, как мать откроет глаза и начнет искать повод для очередной порции упреков.
Когда за спиной тихо скрипнула кухонная дверь, Николь уже насыпала хлопья в кастрюлю.
На пороге стояла Злата. Глаза у тринадцатилетней сестры были заспанными, но взгляд оставался ясным и собранным.
– Доброе утро, – шепотом произнесла Злата, зевая и прислоняясь плечом к дверному косяку. – Ты рано. Я думала, ты хоть сегодня поспишь подольше.
– Не спится, – Николь помешала кашу деревянной ложкой. – Спасибо тебе за вчерашнее, Злат. Правда. Я бы с ума сошла.
– Брось, – Злата подошла ближе, доставая с полки кружки для чая. – Мы же договаривались. Ты мне помогаешь с алгеброй, я прикрываю тебя перед нашей королевой драмы. Она, кстати, сегодня до обеда не проснется. Слышала, как храпит? Опять на банкете каком-то гуляла, вся пропахла дешевым табаком.
– Лишь бы не встала, пока мы не ушли, – вздохнула Николь, разливая кипяток по чашкам. – Каша готова, накрой крышкой, ладно? Мелкие проснутся — погреешь. Я побегу, Аня, наверное, уже у перекрестка.
– Беги, – Злата мягко улыбнулась. В ее спокойном лице было столько недетской мудрости, что Николь снова кольнуло чувством вины. Ей хотелось уберечь сестру от этой серости, забрать ее с собой, когда придет время уезжать.
Николь быстро оделась, накинула парку, затянула шарф и тихо щелкнула входным замком.
На улице город только-только начинал просыпаться. Небо над крышами пятиэтажек наливалось мутным свинцом, в морозном воздухе кружились редкие снежинки, тая на мокром асфальте. Ветер обжигал щеки, но Николь шла быстро, почти летела, глубоко вдыхая колкий холод.
У школьных ворот, переминаясь с ноги на ногу и выпуская изо рта облачка пара, стояла Аня. В черном оверсайз-пуховике, грубых ботинках на тракторной подошве и шапке крупной вязки, из-под которой выбивались темные пряди, подруга выглядела неприступной и немного воинственной. Она гипнотизировала экран телефона, нервно постукивая по нему пальцем в кожаной митенке.
– Привет, полуночница, – окликнула ее Николь, подходя ближе.
Аня вскинула голову, и ее лицо мгновенно осветилось искренней, живой улыбкой. Ледяная броня, которую она надевала для внешнего мира, осыпалась за доли секунды.
– Наконец-то! Я уже думала, тебя твоя маменька к батарее наручниками пристегнула, – Аня тут же взяла Николь под локоть, увлекая в сторону школьных дверей. – Замерзла как собака. У нас сегодня первый урок — физика, ты в курсе? Петрович обещал контрольную по законам сохранения. Я вчера полночи формулы зубрила, теперь в глазах одни импульсы и кинетическая энергия пляшут.
– Я повторила вчера перед сном, – Николь слабо улыбнулась, вспоминая, о чем на самом деле думала перед сном. Щеки почему-то снова обдало жаром, и она поспешила опустить подбородок в шарф.
Они вошли в гулкий школьный вестибюль. Здесь, как обычно по утрам, царил организованный хаос: дежурные ругались со старшеклассниками из-за отсутствия сменки, из раздевалки доносились крики и топот, пахло влажной шерстью, хлоркой и булочками с корицей из столовой.
Сбросив куртки в гардеробе, девочки поднялись на второй этаж. До звонка оставалось еще добрых пятнадцать минут, поэтому коридор девятых классов был заполнен лишь наполовину. На широких подоконниках сидели парочки, у кабинета химии кто-то судорожно списывал домашку с помятой тетради.
Они шли по длинному, застеленному тусклым линолеумом коридору. Аня крутила в пальцах свой смартфон с треснувшим защитным стеклом, задумчиво покусывая нижнюю губу. Ее обычная язвительность куда-то испарилась, уступив место редкой нерешительности.
Внезапно Аня остановилась посреди коридора, заставив Николь тоже притормозить.
– Кстати, Ник... – начала она, глядя куда-то в сторону классной доски почета. – Я вот думаю... может, мне учиться фотографировать?
Николь удивленно моргнула. Аня редко говорила о своих увлечениях всерьез. Обычно все их разговоры сводились к практичным вещам: куда поступать на бюджет, сколько стоит аренда комнаты в Питере, как найти работу со свободным графиком, чтобы хватало на еду и проезд. Мечты казались непозволительной роскошью.
– Фотографировать? – переспросила Николь, всматриваясь в лицо подруги. – Настоящей камерой?
– Ну, для начала на телефон, – Аня смущенно повела плечом, словно оправдываясь за внезапную сентиментальность. – Потом, если подкоплю летом, может, подержанную зеркалку куплю. Знаешь, я в выходные пересматривала старые снимки в группах... Город у нас серый, гнилой какой-то, да? Панельки, грязь, гаражи. А некоторые фотографы снимут этот же двор через мокрое стекло — и получается красиво. Будто в этом есть какой-то смысл. Будто мы не просто в болоте тонем, а живем в фильме. Хочется... не знаю, научиться ловить моменты. Чтобы лица были настоящие, а не постановочные улыбки для соцсетей.
Она говорила сбивчиво, горячо, и в ее темных глазах горел такой непривычный, жадный огонек, что Николь почувствовала прилив невероятного тепла к подруге. Аня казалась всем неприступной бунтаркой, колючей и резкой, способной послать матом любого хулигана, но внутри нее жила тонкая, ранимая душа, мечтающая о красоте.
– Думаю, у тебя получится, – искренне и твердо сказала Николь, тронув ее за плечо. – Серьезно, Ань. У тебя потрясающее чувство стиля. Ты даже обычный заброшенный пустырь за гаражами умеешь описывать так, словно это декорации к артхаусному кино. Если ты возьмешься — у тебя точно выйдет.
Аня зарделась, пытаясь скрыть радость за привычной ироничной усмешкой.
– Да ладно тебе захваливать, а то загоржусь еще. Но... отлично! Тогда могу я тебя сфоткать?
– Меня? – Николь невольно отступила на полшага назад, смутившись. – Ань, ну какая из меня модель? Я сегодня спала часа четыре, под глазами круги, свитер этот дурацкий...
– Прекрати нести чушь, Егорова, – тоном, не терпящим возражений, отрезала Аня и решительно взяла ее за локоть. – Ты красивая. И свитер твой уютный, винтажный. Встань вот туда, к окну. Там свет идеальный — рассеянный, холодный.
Николь вздохнула, понимая, что спорить с Аней в таком настроении — дело совершенно безнадежное.
Она послушно подошла к высокому арочному окну в конце рекреации. За стеклом кружились белые хлопья, оседая на карнизе, а в коридоре царил мягкий полумрак. Николь положила ладони на подоконник, повернув голову к свету. Ей было неловко стоять вот так, под прицелом камеры, когда мимо проходили другие ученики. Но стоило ей взглянуть в окно, на заснеженные ветви старых школьных кленов, как внутри разлилось странное спокойствие.
Она вспомнила, как Женя вчера стоял почти на этом же месте. Его плечи, уверенные и широкие, мягкий изгиб губ, тихий голос. Где он сейчас? Пришел ли в школу? Вдруг он сейчас идет по этому коридору?
От этой мысли сердце пропустило удар, а губы сами собой тронула едва заметная, мечтательная и грустная улыбка.
– Замри! Вот так! Ничего не меняй! – азартно зашептала Аня, приседая чуть ниже и выстраивая кадр на телефоне.
Экран тихо щелкнул, фиксируя изображение. Аня сделала еще пару снимков с разных ракурсов, приблизилась, придирчиво вгляделась в дисплей, и ее брови поползли вверх от изумления.
– Обалдеть... Ник, ты только глянь.
Николь подошла ближе и заглянула через плечо подруги в светящийся экран.
С фотографии на нее смотрела незнакомка. Это была она — и в то же время словно героиня какого-то европейского фильма. Холодный свет из окна очерчивал тонкий профиль, падал на высокие скулы и светлые выбившиеся пряди волос. В глазах отражалось белое небо, и в них не было видно усталости от ночных кастрюль и вечного детского плача — только глубокая, чистая, затаенная нежность. Аня умудрилась поймать ту самую секунду, когда Николь думала о Жене.
– Вау, Ань... – выдохнула Николь, искренне пораженная. – У тебя талант. Это правда красиво. Я даже не знала, что могу так выглядеть.
– Хе-хе, спасибо, – Аня довольно засияла, самодовольно задрав нос, хотя кончики ее ушей предательски покраснели от гордости. – Я же говорила! Свет, ракурс и немного магии от великого мастера Анны. Надо будет дома в редакторе контраст подкрутить, и вообще будет шеде...
Договорить она не успела.
Сзади возникло стремительное, смазанное движение. Длинная рука с закатанным до локтя рукавом толстовки метнулась вперед, и телефон в черном потертом чехле в одно мгновение исчез из Аниных пальцев.
– Опаньки! А что это мы тут втихаря разглядываем? – раздался до боли знакомый, насмешливый и звонкий голос.
Аня резко развернулась, готовая убивать на месте.
Перед ними, с победной и совершенно невыносимой ухмылкой на лице, стоял Денис.
Сегодня на нем была просторная худи вишневого цвета с каким-то скейтбордическим принтом, темные джинсы и кеды. Каштановые волосы торчали в творческом беспорядке, а карие глаза искрились откровенным, вызывающим озорством. Он ловко перебросил чужой смартфон из одной руки в другую, словно цирковой жонглер яблоко.
– Придурок, верни телефон! – взревела Аня, делая выпад вперед с явным намерением вцепиться ему в горло.
– Не-а, – протянул Денис, с поразительной гибкостью уворачиваясь и делая шаг назад на безопасную дистанцию. – С какой стати? Общественное достояние. Я просто чуть-чуть пофоткаю себя. Надо же разбавить вашу унылую галерею каплей истинной мужской красоты, а то у вас тут сплошная тоска зеленая.
– Я тебе сейчас такую красоту на лице нарисую, травматологи плакать будут! – прошипела Аня, бросаясь на него. – Отдай сюда, слышишь, смертник?!
Денис захохотал — звонко, дерзко, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Вместо того чтобы послушаться, он развернулся на пятках и рванул по коридору в сторону лестничного пролета, на бегу переключая камеру на телефоне во фронтальный режим.
– А ну стоять, чучело! – крикнула Аня и, наплевав на школьные правила и строгий взгляд проходящей мимо дежурной учительницы, сорвалась с места вслед за ним.
Николь осталась стоять у окна, прижав ладонь к губам, чтобы не рассмеяться вслух.
Это было похоже на сцену из комедии. Денис, ловкий и быстрый, лавировал между опешившими семиклассниками, держа вытянутый телефон на уровне лица. Он успел сделать пару кадров: сначала скорчил дурацкую гримасу с высунутым языком, потом картинно приподнял бровь, изображая супермодель, и нажал на спуск, весело крича на весь этаж:
– Улыбочку! Шедевр рождается прямо сейчас! Фотосессия года для бедных!
– Я тебя убью, клянусь, я тебя закопаю за спортзалом! – задыхаясь от бега и ярости, неслась за ним Аня.
Она срезала угол у стенда с расписанием, воспользовавшись тем, что Денис чуть замешкался, огибая тумбу с огромным фикусом. В два прыжка Аня настигла его у самых дверей библиотеки, схватила за капюшон толстовки и со всей накопившейся злостью отвесила ему звонкий, увесистый подзатыльник свободной рукой.
Звук хлопка эхом разнесся по коридору. Несколько человек обернулись, захихикав.
– Ауч! – Денис театрально присел, схватившись за затылок, хотя удар вряд ли причинил ему настоящую боль — скорее застал врасплох. Его ухмылка на секунду дрогнула, сменившись выражением искреннего возмущения. – Ты бешеная, что ли?! Женщина, у тебя кулаки из чугуна отлиты?! Ладно, забирай!
Он протянул ей телефон экраном вниз.
Аня с силой выдернула мобильник из его руки, тяжело дыша. Грудь ее вздымалась, щеки пылали ярким, густым румянцем — наполовину от злости и спринтерского забега, наполовину от того, насколько близко к ней сейчас стоял этот несносный парень. От Дениса пахло свежим морозным воздухом, цитрусовым гелем для душа и чем-то неуловимо пряным.
– Если ты там что-то посмотрел, – с ледяной, убийственной угрозой в голосе процедила Аня, тыча экраном ему прямо в грудь, – то я убью тебя. Медленно. С особой жестокостью.
Денис потер ушибленный затылок, но его взгляд — цепкий, насмешливый и странно внимательный — скользнул по ее раскрасневшемуся лицу, задержавшись на губах чуть дольше положенного. В глубине его карих глаз промелькнуло что-то совсем не похожее на издевку: короткая вспышка растерянного, отчаянного восхищения. Но он тут же натянул привычную маску шута, засунул руки в карманы и фыркнул:
– Да ниче я там не смотрел! Сдались мне твои секреты государственной важности. Небось рецепты пирожков хранишь или дневник с признаниями в любви какому-нибудь корейскому айдолу. Больно надо!
– Ну отлично! Всё, иди отсюда! – рявкнула Аня, махнув рукой в сторону выхода.
– И пойду! – огрызнулся Денис, пятясь спиной вперед и продолжая кривить губы в язвительной улыбке. – А то еще заражусь твоим бешенством. И вообще, за моральный ущерб и сотрясение мозга ты мне еще ответишь, бешеная белка!
Он развернулся и зашагал по коридору, насвистывая какой-то мотивчик и демонстративно поправляя капюшон.
Аня проводила его спину испепеляющим взглядом, пару раз глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеный пульс, поправила растрепавшиеся волосы и зашагала обратно к подоконнику, где ее терпеливо ждала Николь.
– Видела, какой идиот? – выпалила Аня, плюхаясь на край широкого деревянного подоконника и нервно сжимая злосчастный телефон. – Нет, ты видела?! Абсолютно неадекватный! Ему в цирке выступать надо, на арене с обезьянами. У него вместо мозгов опилки! Отобрать телефон у человека... Да я его в следующий раз с лестницы спущу, честное слово!
Она говорила без умолку, размахивая руками, ее глаза блестели лихорадочным блеском, а пальцы на чехле подрагивали.
Николь тихо усмехнулась. Она слишком хорошо знала свою лучшую подругу. Когда Аня сталкивалась с людьми, которые ей действительно были отвратительны — вроде назойливых парней со двора или наглых продавщиц, — она не бегала за ними по коридорам и не раздавала оплеухи. Она смотрела на них так, словно они были пустотой, мерзким пятном на обоях, окатывала арктическим холодом и стирала из своей реальности.
Сейчас же Аня буквально искрила. Каждая клеточка ее существа была на взводе, и за этим бурным потоком проклятий Николь отчетливо видела то, что Аня так отчаянно пыталась закопать в себе: смятение, бешеный интерес и ту самую тайную, глупую надежду, которую она боялась признать даже перед зеркалом.
– Но тебе это нравится, – спокойно, с легкой лукавой улыбкой заметила Николь.
Аня осеклась на полуслове. Ее челюсть едва заметно отвисла, а лицо, которое только-только начало остывать, снова залило густой краской — теперь уже до самых корней волос.
– Что?! – взвилась она, округлив глаза так, словно ее только что обвинили в измене родине. – Еще чего! Ты с ума сошла, Николь?! Мне? Нравится этот придурок недоразвитый?! Да он достал меня уже! Просто физически бесит! С первого взгляда бесит, с первой фразы! Я его видеть не могу!
– Конечно, – невозмутимо кивнула Николь, пряча улыбку в шарф. – Именно поэтому ты только что бежала за ним через весь этаж, а теперь не можешь перестать о нем говорить.
– Я бежала за своим телефоном! – защищалась Аня, но ее голос предательски дрогнул. Она судорожно ткнула кнопку блокировки, глядя на экран. – И вообще... он достал меня уже. И кстати, нам пора на урок. Звонок через две минуты.
– Ладно, пошли, – согласилась Николь, решив пожалеть подругу и не добивать ее окончательно.
Они двинулись по направлению к кабинету физики. Аня шла молча, угрюмо уставившись в дисплей.
Николь украдкой скользнула взглядом по экрану ее смартфона и заметила: Аня открыла галерею. Там, среди недавних кадров, красовались те самые две фотографии Дениса. На одной он корчил рожу, прищурив один глаз, а на второй — смазанной, сделанной в полуобороте на бегу — он смотрел прямо в объектив. И на этом случайном снимке в его взгляде сквозь маску паясничанья пробивалась совершенно открытая, мальчишеская, задорная нежность, предназначенная той, кто держал камеру.
Аня задержала палец над значком корзины... но так и не нажала «удалить». Вместо этого она быстро заблокировала телефон и сунула его глубоко в карман пуховика, сделав вид, что ничего не произошло.
Николь ничего не сказала, но внутри разлилось теплое чувство понимания. Мы обе прячемся, подумала она. Мы обе боимся признаться даже самим себе, потому что в нашем мире любовь кажется слишком опасной роскошью.
Они вошли в кабинет физики за минуту до звонка. В классе стоял привычный шум: скрипели стулья, кто-то повторял параграф вслух, шелестели тетради.
Николь переступила порог — и ее взгляд мгновенно, словно ведомый невидимым компасом, нашел третью парту у стены.
Женя уже сидел там.
Он аккуратно разложил на парте учебник, тетрадь в клетку и две ручки. На нем был темно-синий вязаный джемпер с аккуратным воротничком белой рубашки, выглядывающим наружу. В утреннем свете, падавшем из окна, стекла его очков слегка поблескивали. Он казался воплощением спокойствия и надежности среди этого хаотичного школьного муравейника. Рядом с ним на спинке стула висела толстовка Дениса — сам язвительный шутник сидел рядом, подперев щеку кулаком и что-то весело строча на черновике соседа.
Когда Николь вошла в кабинет, Женя поднял голову.
Их взгляды встретились. Николь замерла на пороге, чувствуя, как дыхание перехватило, словно она шагнула с обрыва в ледяную воду.
Женя не отвел глаз. Напротив, в глубине его спокойных серо-зеленых глаз вспыхнула мгновенная, искренняя радость. Он чуть заметно, едва уловимо для окружающих, улыбнулся одними уголками губ и слегка кивнул ей — так просто, так по-доброму, словно они знали друг друга много лет и между ними существовала невидимая, понятная только им двоим тайна.
Николь почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а сердце пропустило тяжелый, гулкий удар. Она судорожно выдохнула и опустила голову, пряча вспыхнувшие щеки, но все-таки успела слабо кивнуть ему в ответ.
– Эй, Ник, ты чего застряла? – тихо толкнула ее в спину Аня. – Садись быстрее, Петрович идет.
Они прошли к своей второй парте у окна. Николь села на стул, достала тетрадь, но пальцы ее слегка дрожали.
Она чувствовала спиной его взгляд. Не насмешливый, не придирчивый, как взгляды матери или учителей, а бережный и теплый. Впервые за долгое время школа перестала казаться ей серым укрытием от домашнего ада, а превратилась в место, где хотелось дышать полной грудью.
Звенит звонок. Дверь распахивается, в кабинет входит строгий физик с журналом под мышкой, Денис что-то язвительно шипит с задней парты, вызывая тихий стон раздражения у Ани, а Николь сидит, глядя на пустую страницу тетради, и понимает: этот год изменит всё. Даже если она изо всех сил будет пытаться молчать.