← Назад к обзору

Ругается

Хрупкое равновесие боли

Хёнджин лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла одеколоном Чана. Тело ныло, каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах и жжением пониже спины. Он слышал, как в углу комнаты кто-то возится. Это был Хан. Он не ушёл вместе с остальными, решив остаться, чтобы «позаботиться» о своём сокровище.

– Джинни, посмотри на меня, – тихо проговорил Хан, присаживаясь на край кровати. – Я принёс тёплую воду и мазь. Тебе станет легче, обещаю.

Хёнджин вздрогнул, когда прохладные пальцы коснулись его плеча. Он попытался отстраниться, но мышцы свело судорогой.

– Мне больно... – прохрипел он, не поднимая головы. – Пожалуйста, Хани... не надо больше. Просто оставь меня.

– Я знаю, что больно, солнце, – голос Хана звучал так искренне, так сочувствующе, что это пугало больше, чем крики Минхо. – Но если мы не обработаем ссадины, будет хуже. Дай мне помочь тебе.

Хан перевернул его на спину. Хёнджин был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он смотрел в потолок, чувствуя, как мокрое полотенце стирает с его кожи пот, кровь и следы чужого присутствия. Когда мазь коснулась воспалённых мест, он не выдержал и вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни.

– Тише, тише, – шептал Хан, целуя его в лоб. – Я почти закончил.

– Зачем? – Хёнджин перевёл на него затуманенный взгляд. – Зачем лечить то, что вы сами ломаете? Это же бессмысленно. Вы издеваетесь надо мной, а потом притворяетесь святыми.

Хан замер, прижимая тюбик с лекарством к груди. В его глазах промелькнула тень, нечто похожее на осознание, но оно быстро сменилось привычной фанатичной нежностью.

– Мы не притворяемся, – он мягко погладил Хёнджина по щеке. – Ты как драгоценный фарфор. Мы не можем не прикасаться к тебе, даже если знаем, что от этого на тебе появляются трещины. Но мы всегда будем склеивать тебя заново.

Дверь в комнату снова открылась, и на пороге появился Чанбин. Он был без рубашки, его мощный торс блестел в свете ламп. В руках он держал стакан воды и какие-то таблетки.

– Он принял лекарство? – спросил Чанбин, подходя ближе. Его голос был низким и властным, не терпящим возражений.

– Я как раз собирался, – ответил Хан, отстраняясь.

Чанбин сел с другой стороны кровати и приподнял голову Хёнджина, поднося стакан к его губам. Хёнджин плотно сжал челюсти.

– Пей, Хёнджин, – приказал Чанбин. – Это обезболивающее. Мы не хотим, чтобы ты страдал больше необходимого.

– Тогда отпустите меня! – Хёнджин резко оттолкнул руку Чанбина, и вода расплескалась по шёлковому одеялу. – Вы говорите о боли, будто это погода! Мне больно не только снаружи, мне больно внутри! Вы выжигаете меня! Пожалуйста... если во мне осталось хоть что-то, что вы любите, дайте мне уйти!

Чанбин медленно поставил стакан на тумбочку. Его лицо окаменело. Он схватил Хёнджина за запястья и прижал их к матрасу над его головой.

– Ты не понимаешь, – прорычал он. – Свобода для тебя – это смерть. Ты слишком слаб для этого мира, Джинни. Ты парень, да, но ты парень, созданный для того, чтобы его обожали и защищали в этой золотой клетке. Если ты выйдешь отсюда, ты сломаешься окончательно.

– Я уже сломан! – закричал Хёнджин, извиваясь под его весом. – Это вы меня сломали! Минхо, ты, Чан, Хан... вы все! Мне больно, не надо, пожалуйста, хватит этой заботы! Она душит меня сильнее, чем ваши руки!

В этот момент в комнату вошёл Минхо. Он нёс в руках длинный шёлковый шарф алого цвета. Увидев борьбу на кровати, он лишь приподнял бровь.

– Всё ещё бунтуешь? – Минхо подошёл к изножью кровати и медленно провёл тканью по лодыжке Хёнджина. – А я принёс тебе подарок. Шёлк, чтобы скрыть синяки на шее. Чан скоро придёт, он хочет устроить ужин прямо здесь.

– Я не буду есть, – выдохнул Хёнджин, закрывая глаза. – Я хочу умереть.

Минхо мгновенно оказался рядом. Он оттолкнул Чанбина и сам навис над пленником, его пальцы впились в подбородок Хёнджина с пугающей силой.

– Никогда больше не говори этого, – прошипел Минхо. – Ты не имеешь права на смерть. Твоя жизнь принадлежит нам. Каждая капля крови, каждый вздох. Если ты посмеешь что-то с собой сделать, мы найдем способ вернуть тебя и тогда... тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Хёнджин всхлипнул. Угроза в голосе Минхо была реальной. Они не были просто похитителями, они были владельцами, которые не допустят порчи своего имущества.

– Пожалуйста... – снова прошептал он, теряя силы. – Мне просто... очень больно.

Минхо смягчился так же быстро, как и вспылил. Он начал обматывать алый шарф вокруг шеи Хёнджина, делая это с пугающей аккуратностью.

– Вот так, – прошептал он. – Теперь ты выглядишь как принц. Наш падший принц.

Через час в комнате накрыли стол. Чан пришёл последним, переодетый в домашний халат, выглядящий так, будто они были обычной семьёй, а не группой насильников и их жертвой. Он сел во главе стола и жестом пригласил остальных.

Чанбин поднял Хёнджина на руки и перенёс его в кресло. Хёнджин чувствовал себя куклой. Его тело было тяжёлым, непослушным, а разум окутывал туман от таблеток, которые Чанбин всё же заставил его проглотить.

– Сегодня особенный вечер, – начал Чан, разливая вино по бокалам. – Мы решили, что пора переходить на новый этап. Хёнджин, ты ведь уже почти привык к нам, верно?

Хёнджин молчал, глядя в свою тарелку. Еда пахла восхитительно, но от одного вида мяса его подташнивало.

– Джинни, Чан задал тебе вопрос, – мягко напомнил Хан, сжимая его руку под столом.

– Я никогда не привыкну к аду, – ответил Хёнджин, не поднимая глаз.

Чан усмехнулся, пригубив вино.

– Ад – это лишь вопрос восприятия. Мы даём тебе всё: еду, одежду, искусство, нашу любовь. Многие отдали бы всё за такое внимание.

– Тогда найдите их! – Хёнджин наконец поднял взгляд, и в нём вспыхнула искра прежней жизни. – Найдите тех, кто хочет этого! Почему я? Почему вы выбрали парня, который просто хотел рисовать и жить своей жизнью?

– Потому что в тебе есть то, чего нет в других, – ответил Чанбин, разрезая стейк. – В тебе есть свет, который мы хотим поглотить. Это эгоистично, я знаю. Но мы никогда не были святыми.

Ужин продолжался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном столовых приборов. Хёнджин чувствовал, как взгляды четверых мужчин скользят по нему, изучая, оценивая, желая. Это было физически ощутимое давление.

Когда ужин закончился, Чан подошёл к Хёнджину и положил руки ему на плечи.

– Нам пора отдохнуть, – сказал он. – Но сегодня мы не будем грубыми. Мы просто хотим быть рядом.

Они уложили его на кровать, окружив со всех сторон. Чан лег у него за спиной, обнимая за талию. Чанбин устроился в ногах, Минхо и Хан легли по бокам. Хёнджин оказался зажат между их телами, как в тисках.

– Мне больно... – в очередной раз прошептал он, чувствуя, как тепло их тел душит его.

– Тсс, – Чан поцеловал его в затылок. – Просто спи, Джинни. Мы здесь. Мы никуда не уйдем.

Хёнджин лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Он чувствовал их дыхание, их сердцебиение, которое, казалось, билось в унисон с его собственным, подстраивая его под свой ритм. Это была самая страшная пытка – эта имитация близости, эта поддельная нежность, которая скрывала под собой бездну одержимости.

– Пожалуйста, – одними губами проговорил он в темноту. – Пожалуйста, пусть это закончится.

Но ответом ему была лишь тишина и тяжёлые руки, которые сжимали его всё крепче, не давая вздохнуть, не давая забыть, кому он принадлежит. В этой золотой клетке не было места для просьб. Здесь была только воля четверых, ставшая его единственной реальностью.

Хёнджин закрыл глаза, и последним, что он увидел перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, были алые разводы на стене – его собственная попытка нарисовать выход, которая превратилась в ещё одно напоминание о его плене. Боль не уходила, она просто становилась частью его самого, впитываясь в кожу вместе с их запахами и обещаниями вечной, удушающей любви.

Утром всё началось сначала. Завтрак, тихие разговоры Хана, холодные взгляды Минхо и новая порция боли, которую они называли уроками чувственности. Хёнджин перестал считать дни. Он стал частью интерьера, живым шедевром в их частной коллекции.

Иногда, когда он оставался один на несколько минут, он смотрел на свои руки. Они всё ещё были испачканы краской, которую он не мог отмыть. Чёрная краска под ногтями, красная на костяшках. Он был художником, который стал собственным полотном, на котором четверо безумцев каждый день писали свою кровавую историю любви.

– Мне больно, – привычно шептал он, когда дверь открывалась.

– Мы знаем, – отвечали они, подходя к нему. – И это значит, что ты всё ещё жив.

И в этом был самый страшный смысл их существования. Они не хотели его смерти, они хотели его вечного, бесконечного страдания, потому что только в этом страдании они видели его истинную красоту. Хёнджин был их богом, их рабом и их зеркалом. И в этом зеркале он больше не узнавал себя.

Он был парнем, которого украли. Он был Хёнджином. Но теперь он был просто "Джинни" – объектом, который они трахали, издевались, насиловали и... по-своему, страшно и извращённо, любили. И эта любовь была единственным, что удерживало его в этом мире, медленно, но верно превращая его в такое же чудовище, как и они сами.