Секрет
Грань дозволенного
Воздух в тренировочном зале подвала был настолько плотным от маны и жара наших тел, что, казалось, его можно было резать мечом. Барьер, установленный отцом, надежно скрывал всё, что происходило внутри, от внешнего мира. Но сейчас этот барьер стал для нас клеткой, в которой хищник наконец настиг свою добычу.
Юми лежала подо мной, тяжело вздымая грудь. Ее короткие иссиня-черные волосы разметались по матам, острые пряди торчали в разные стороны, обрамляя лицо, которое я готов был созерцать вечно. Даже сейчас, в пылу схватки, она не сняла свои круглые очки — сквозь слегка затемненные стекла на меня смотрели огромные, ярко-голубые глаза, в которых плескался вызов вперемешку с чем-то темным, тягучим.
Я чувствовал, как моя кровь закипает. Наследство отца — сила Монарха Теней — всегда делало меня спокойным и расчетливым, но рядом с ней мой самоконтроль трещал по швам. Она была моей сестрой. Приемной, да, но сестрой. И всё же, когда я смотрел на ее тонкие губы персикового цвета или на татуировку, уходящую под воротник ее обычной одежды, я забывал о родстве.
– Ты проиграла, Юми, – прохрипел я, сильнее сжимая ее бедро.
Моя рука чувствовала жар ее кожи. Топ и короткие шорты, в которых она тренировалась, почти ничего не скрывали. Футболка задралась, обнажая идеально плоский, подтянутый живот, который часто вздрагивал от рваного дыхания.
– Еще... нет... – выдохнула она, пытаясь высвободиться, но я был быстрее.
Я призвал теневые путы. Темная энергия, послушная моей воле, обвила ее запястья, прижимая их к полу над головой. Юми вздрогнула, серебристые серьги-прямоугольники звякнули, ударившись о маты. Она была такой маленькой по сравнению со мной — мои сто восемьдесят пять сантиметров против ее ста шестидесяти двух — и такой дикой. В ней сочетались холодный ум и необузданная ярость бойца.
Я уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдыхая запах пота, табака и ее собственного, ни на что не похожего аромата. Юми резко выдохнула, когда почувствовала мое возбуждение, упершееся ей в бедро.
– Сухо... – ее голос сорвался, став тихим и хриплым. – Если отец узнает...
– Его здесь нет, – перебил я, переходя на шепот. – Мама, Миджун и Мина вернутся только вечером. У нас есть время.
Моя рука скользнула под край ее шорт. Я чувствовал, как она напряглась, но не оттолкнула. Напротив, ее бедра непроизвольно качнулись навстречу моим пальцам. Я начал ласкать ее, чувствуя, как она становится влажной, как ее сопротивление тает, превращаясь в немую просьбу. Юми закусила губу, сдерживая стон, который готов был сорваться с ее губ.
Я не выдержал. Наклонившись, я припал губами к ее соску через тонкую ткань топика, чувствуя, как он твердеет под моим языком. Юми выгнулась в спине, ее пальцы, скованные тенями, судорожно сжались.
– Сухо, пожалуйста... – прошептала она, и в этом «пожалуйста» было всё: и страх, и желание, и многолетняя жажда, которую мы оба скрывали за масками безразличия и братских подначек.
Одним резким движением я избавил ее от шорт. Свои штаны я просто сбросил вниз, не желая терять ни секунды. Когда я вошел в нее, мир вокруг перестал существовать. Остались только мы, этот подвал и гул маны в ушах.
Я впился в ее губы, заглушая ее вскрик. Поцелуй был горьким от ее недавней сигареты и сладким от ее страсти. Юми отвечала с той же неистовостью, с которой обычно сражалась в спаррингах. Ее ноги обвили мою талию, притягивая ближе, стирая последние границы между нами.
– Моя... – рычал я ей в губы, теряя остатки человеческого обличья, превращаясь в ту тень, которой меня всегда считали.
– Твоя, – выдохнула она, открывая глаза.
Голубая радужка в этот момент светилась так ярко, что, казалось, могла прожечь тьму подвала. В этом взгляде не было раскаяния. Только признание того, что мы оба перешли черту, с которой нет возврата.
Движения стали рваными, быстрыми. Я чувствовал каждый миллиметр ее тела, каждую татуировку, которую знал наизусть, каждый шрам, полученный на тренировках. Мы были двумя сторонами одной медали, разрушительной силой, запертой в четырех стенах.
Когда наступила разрядка, она была подобна взрыву маны. Я упал на нее, тяжело дыша, не желая отстраняться. Теневые путы медленно растаяли, освобождая ее руки, и Юми тут же обняла меня за шею, зарываясь пальцами в мои черные волосы.
– Ты же понимаешь, что теперь всё изменится? – спросила она спустя долгое время. Ее голос был на удивление спокойным, как будто мы только что закончили обычный урок боевых искусств.
Я приподнялся на локтях, глядя ей в лицо. Ее очки съехали набок, одна дужка запуталась в волосах. Я аккуратно поправил их, заглядывая в серые глаза, которые сейчас казались не грозовой тучей, а тихой гаванью после шторма.
– Ничего не изменится, Юми, – ответил я, целуя ее в лоб. – Мы просто перестанем притворяться перед самими собой.
– Отец почувствует, – она едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке была ее обычная дерзость. – У него чутье на такие вещи. Особенно когда дело касается «его драгоценной дочери».
– Пусть чувствует, – я усмехнулся, чувствуя в себе прилив силы, которой раньше не знал. – Я больше не позволю тебе быть просто сестрой.
Юми потянулась к стоявшей неподалеку пачке сигарет, которую она всегда держала при себе. Щелкнула зажигалка, и тонкая струйка дыма поднялась к потолку, смешиваясь с остатками нашей маны. Она затянулась и протянула сигарету мне.
– Тогда готовься, братец, – она выделила последнее слово с явной иронией. – Вечер обещает быть долгим.
Я принял сигарету, глядя на то, как она лежит — растрепанная, красивая, смертоносная и теперь полностью моя. Барьер всё еще держал нас в безопасности, но мы оба знали: когда мы выйдем из этого подвала, мир Сон Джинву столкнется с новой силой. Силой, которую породили мы сами.
– Мы скажем им? – спросил я, выдыхая дым.
Юми прищурилась, глядя на меня сквозь свои очки.
– Зачем лишать их удовольствия догадаться самим? – она хитро улыбнулась. – Давай посмотрим, как долго они смогут игнорировать очевидное.
Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних лет окончательно покидает меня. Мы были Сон Сухо и Сон Юми. Мы были детьми сильнейшего человека на планете, и мы только что установили свои собственные правила игры.
– Иди в душ, – я легонько шлепнул ее по бедру, поднимаясь на ноги. – Нам нужно привести зал в порядок до их прихода. Если отец увидит хоть одну лишнюю тень или почувствует сдвиг в барьере, тренировка завтра будет в десять раз жестче.
Юми грациозно поднялась, ничуть не смущаясь своей наготы. Она подобрала свои вещи, бросив на меня последний, многозначительный взгляд.
– Пусть тренирует. Теперь у меня есть отличный стимул выкладываться на полную.
Она ушла, оставив меня одного в тишине подвала. Я смотрел ей вслед, понимая, что этот день стал началом чего-то великого и опасного. И я не жалел ни об одной секунде.