← Назад к обзору

семь

Пепел на языке вечности

Март пахнет талым снегом и несбывшимися обещаниями. Для всех остальных этот запах означает возрождение, конец спячки, возвращение жизни. Для меня март — это хруст костей под гильотиной ожидания.

Я стою на балконе. Мои пальцы, привыкшие сжимать горло оппонентов в зале суда или перелистывать тома сфабрикованных улик, теперь судорожно вцепляются в холодные перила. Ветер треплет полы моего дорогого пальто, но я не чувствую холода. Я вообще мало что чувствую, кроме этой выжигающей, черной дыры в груди, которая за два года разрослась до размеров вселенной.

Саша не вернулся в первую весну.

Аркадий тогда пришел ко мне, вооружившись своими чертовыми таблицами и графиками. Он выглядел бледным, его атлетичное тело казалось осунувшимся, словно плавание в бассейне больше не приносило ему покоя. Он положил передо мной лист, испещренный цифрами.

– Паш, послушай, – его голос дрожал, что было совершенно не свойственно «мегамозгу». – Статистика говорит, что задержка в возвращении возможна. Существует погрешность в три-четыре недели. Потоки ветра, горные обвалы в Тумане... Саша слабый, ему нужно больше времени, чтобы окрепнуть.

– Погрешность? – Я тогда медленно поднял на него взгляд. В моих глазах, должно быть, было столько ярости, что Аркадий непроизвольно отшатнулся. – Ты называешь моего мальчика «погрешностью», Арк?

– Я называю это логикой! – выкрикнул он, теряя самообладание. – Если мы не будем опираться на расчеты, мы просто сойдем с ума!

Артем, наш вечный весельчак, в тот день даже не пытался шутить. Он просто сидел в углу, бесконечно завязывая и развязывая шнурки на своих беговых кроссовках. Его работа в полиции превратилась в ад: сотни родителей требовали найти их детей, которые не вернулись из Тумана. Он видел их лица каждый день. И он видел мое.

– Он вернется, Паш, – прошептал Тема, не поднимая глаз. – Вороны — сильные птицы. Они умные. Сашка умный, он найдет дорогу.

Но Саша не вернулся ни через три недели, ни через месяц. Майское солнце высушило лужи, а небо оставалось пустым. Никаких фиолетовых глаз. Никакого хриплого «р-р-р».

Прошел год. А за ним — второй.

Теперь я почти не выхожу из квартиры. Моя карьера самого жестокого адвоката города рассыпалась в прах. Мне плевать. У меня достаточно денег, чтобы купить этот город, но я не могу купить один-единственный взмах черного крыла. Я стал призраком в собственном доме.

В комнате Саши всё осталось по-прежнему. На прикроватной тумбочке — стакан воды, который я меняю каждое утро. Рядом — нераспечатанная пачка таблеток от шизофрении. Я всё еще покупаю их. Глупо? Безумно? Аркадий говорит, что это стадия отрицания, затянувшаяся на вечность. А я думаю, что это единственная нить, которая удерживает Сашу в этом мире. Если я перестану ждать, если я уберу его вещи — он исчезнет окончательно.

Вчера ко мне заходил Артем. Он пытался вытащить меня в парк, говорил, что мне нужно подышать воздухом.

– Паш, ты же себя убиваешь, – он смотрел на меня с жалостью, которую я ненавидел. – Посмотри на себя в зеркало. Ты же как тень. Мы с Арком беспокоимся.

– Оставь свою жалость для преступников, которых ты ловишь, Тема, – отрезал я, не поворачивая головы от окна. – Ты лучше скажи, сколько детей вернулось в этом году?

Артем замолчал. Я слышал, как он тяжело вздохнул.

– Около восьмидесяти процентов, Паш. Это хороший показатель.

– Значит, двадцать процентов — это трупы? Или они остались там навсегда? – Я резко обернулся к нему. Моя агрессия, которую я раньше выплескивал на судей, теперь была направлена на весь мир. – Где мой ворон, Артем? Где мой мальчик с костлявыми плечами?

– Я не знаю, – тихо ответил он. – Никто не знает.

Когда он ушел, я долго сидел в темноте гостиной. Перед глазами стоял образ Саши. Тот вечер, когда он надел на меня ушки. Я помню, как Аркадий и Артем переглядывались, не веря, что я позволяю ребенку так бесцеремонно портить мою прическу. Они не понимали. Никто не понимал. Для них Саша был «племянником Павла», «бедным больным ребенком». Для меня он был воздухом.

Я любил его так, как не любят ни братьев, ни сыновей. Это было что-то за гранью морали и здравого смысла. Я смотрел на его спящее лицо и чувствовал, как внутри меня сворачивается в клубок черная, ревнивая нежность. Я хотел запереть его в золотой клетке, чтобы ни один шум, ни одна тень из его видений не посмела к нему прикоснуться. И в то же время я понимал, что он — ребенок. Совсем маленький, хрупкий, нуждающийся в защите.

«Ты его задушишь своей опекой», – слова Игоря, моего покойного брата, колоколом звенели в ушах.

– Я не задушил его, Игорь, – прошептал я в пустоту. – Я его отпустил. И это была моя самая большая ошибка.

Мне следовало выйти на тот балкон с ружьем. Мне следовало стрелять в небо, в эту проклятую музыку флейты, в самих монстров Тумана. Я должен был спрятать его в подвале, обложить звукоизоляцией, приковать к себе цепями. Пусть бы монстры пришли за мной. Пусть бы они разорвали меня на куски, но Саша остался бы здесь. Живой. В человеческом обличье. Пусть бы он кричал от своих галлюцинаций, но я бы прижимал его к себе и шептал, что всё хорошо.

А теперь... теперь я даже не знаю, жив ли он.

Ночами мне становится особенно страшно. Шизофрения Саши... я часто думаю о ней. Если он там, в Тумане, в теле птицы — видят ли его глаза тех чудовищ, что преследовали его в спальне? Пьет ли он там свои таблетки? Конечно, нет. Он там один на один со своим безумием и холодом.

Иногда мне кажется, что я тоже начинаю сходить с ума. Я слышу шорох перьев в пустых коридорах. Я вижу фиолетовые искры в отражении зеркал.

– Паша, ты ешь вообще? – Аркадий зашел сегодня без предупреждения, у него были ключи. Он поставил пакет с продуктами на стол и начал методично раскладывать их по полкам. – Я просчитал твой рацион. При таких нагрузках на нервную систему тебе нужно больше белка.

– Зачем? – спросил я, разглядывая свои руки. Они всё еще были мощными, но кожа стала какой-то серой, пергаментной.

– Чтобы дождаться, – Аркадий замер, прижимая к груди пачку молока. – Ты же не хочешь, чтобы он вернулся и застал здесь твой труп?

Эта фраза ударила меня сильнее, чем любое логическое обоснование.

– Ты думаешь, он вернется? – Мой голос сорвался. – Третья весна на подходе, Арк.

Аркадий подошел ко мне и положил руку на плечо. Я не сбросил её. У меня не было сил на агрессию.

– Есть задокументированные случаи, когда дети возвращались через три года. Редко. Меньше одного процента. Но это не ноль, Паша. Для тебя это никогда не будет нулем.

Я закрыл глаза. Один процент. Мой Саша всегда был особенным. Может быть, он и в этот один процент попадет?

Вечером я снова вышел на балкон. Небо над городом было тяжелым, свинцовым. Внизу текли реки машин, люди спешили по своим делам, радуясь окончанию зимы. Они не знали, что мир — это огромная ловушка, которая раз в тридцать лет захлопывается на горле самого дорогого, что у тебя есть.

Я вспомнил его последнюю ночь. Его фиолетовые глаза, полные слез и иного, нечеловеческого света.

– Мне стра-а-ашно улетать, – сказал он тогда.

– Я жду тебя, Сашенька, – прошептал я сейчас, обращаясь к облакам. – Слышишь? Я всё еще здесь. Я не ушел.

Я представил, как он летит где-то над заснеженными пиками гор. Его черные крылья покрыты инеем, его сердце бьется быстро-быстро, как у пойманного воробья. Он ищет дорогу домой, но Туман путает мысли, а музыка флейты всё еще звучит в его ушах, уводя в сторону.

«Вернись», – взмолился я. – «Р-р-вернись ко мне, мой маленький ворон».

Я почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Одна-единственная, жгучая, как расплавленный свинец. Я, Павел, человек, который не плакал даже на похоронах родителей, теперь стоял и рыдал перед пустым небом.

Вдруг мне показалось, что в вышине что-то мелькнуло. Черная точка на фоне серого марева. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что в ушах потемнело. Я подался вперед, рискуя перевалиться через перила.

Точка приближалась. Она росла, обретая очертания птицы. Крупной птицы с мощным размахом крыльев.

– Саш? – мой шепот сорвался на хрип.

Птица сделала круг над моим домом. Она летела тяжело, неровно, словно каждое движение давалось ей с невероятным трудом. Одно крыло было странно подбито, перья на нем висели клочьями.

– Сашенька! – закричал я во весь голос, наплевав на соседей и на свою гордость.

Ворон резко спикировал вниз. Он пронесся в паре метров от балкона, и я на мгновение увидел — или мне это только почудилось? — вспышку глубокого, измученного фиолетового цвета.

Птица не села на балкон. Она пролетела мимо и скрылась за крышей соседнего дома.

– Нет... нет, нет, нет! – Я бросился к двери, сбивая по пути стул.

Я бежал по лестнице, не дожидаясь лифта. Мои ноги, привыкшие к беговой дорожке в спортзале, теперь работали на пределе. Я выскочил во двор, озираясь по сторонам. Артем бы оценил мой спринт, но сейчас мне было не до шуток.

– Саша! – звал я, мечась между машинами. – Где ты? Вернись!

Люди оборачивались, глядя на безумного старика в дорогом костюме, который кричит в пустоту. Но мне было плевать. Я искал черные перья. Я искал своего мальчика.

Я нашел его в тупике между гаражами.

Он лежал на грязном подтаявшем снегу. Огромный черный ворон, чье оперение казалось тусклым и безжизненным. Он тяжело дышал, из приоткрытого клюва вырывался пар. Его левое крыло было вывернуто под неестественным углом, а на груди виднелась глубокая рана, покрытая коркой льда и крови.

Я упал на колени прямо в грязь. Мои руки дрожали, когда я потянулся к нему.

– Маленький мой... Сашенька... ты вернулся. Ты всё-таки вернулся.

Ворон открыл глаза. Фиолетовый свет в них был едва заметным, угасающим, как угли в камине. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли и узнавания, что у меня перехватило дыхание.

– Кхр-р-р... – хрипло выдавил он.

– Тише, тише. Я здесь. Папа здесь.

Я осторожно взял его на руки. Он был ледяным. Перья кололи кожу, но я прижал его к своей груди, пытаясь отдать всё свое тепло. Птица в моих руках вздрогнула и затихла, спрятав голову под мое пальто.

Я поднялся и пошел к дому. Я не вызывал ветеринаров. Я не звонил Артему или Аркадию. Я знал, что должен делать.

Дома я положил его на кровать в его комнате. Я достал аптечку, те самые лекарства, бинты. Мои руки, когда-то топившие людей в судах, теперь были нежнее шелка. Я промывал его рану, шепча ласковые слова, которые никогда не произносил раньше.

– Ты дома, Саш. Больше никто тебя не заберет. Я убью любого, кто приблизится к этой двери. Слышишь? Любого.

Ворон лежал неподвижно, лишь изредка вздрагивая всем телом.

Ночью началась стадия обратного превращения. Это было страшное зрелище, от которого у любого другого человека кровь застыла бы в жилах. Кости ворона начали ломаться и перестраиваться с сухим, резким звуком. Перья осыпались на простыни черным снегом, обнажая бледную, израненную кожу.

Саша кричал. Его человеческий голос возвращался к нему короткими, рваными всхлипами.

– Па-а-аша... бо-о-ольно... там тени... они не отпуска-а-ают...

– Я здесь, малыш. Я держу тебя. – Я сидел рядом, сжимая его тонкую ладонь, которая постепенно теряла когти и снова становилась детской рукой. – Смотри на меня. Только на меня. Нет никаких теней. Только я.

К рассвету всё закончилось. На кровати лежал мальчик. Он выглядел старше — ему теперь должно было быть тринадцать, но он казался еще более худым и хрупким, чем раньше. Его волосы были спутаны, на теле виднелись шрамы от перьев, но это был он. Мой Саша.

Он открыл глаза. Фиолетовый цвет исчез, вернув привычную карету глубину, но в самом центре зрачка всё еще дрожала крошечная сиреневая искра.

– Паш? – прошептал он. Его голос был слабым, но буква «р» больше не тянулась бесконечно.

– Я здесь, Сашенька.

– Я видел тебя... на балконе. Каждую зиму. Ты стоял там и ждал.

– Я обещал, что буду ждать.

Он попытался улыбнуться, но силы оставили его, и он снова провалился в глубокий, теперь уже целительный сон.

Я сидел рядом, глядя на рассветное солнце. В моей голове уже созревал план. Я позвоню Аркадию, пусть просчитает лучший маршрут в частную клинику в Швейцарии. Я позвоню Артему, пусть использует свои связи, чтобы стереть все упоминания о возвращении Саши из официальных отчетов. Я спрячу его так глубоко, что даже сами монстры Тумана не найдут его через тридцать лет.

Я снова стал «Мясником». Но теперь у меня была цель.

Я посмотрел на гору черных перьев на полу. Завтра я их сожгу. А сегодня я просто буду сидеть здесь и слушать, как дышит мой ребенок.

Мир мог забирать кого угодно. Но своего ворона я отвоевал у вечности. И я никогда, слышите, никогда его больше не отпущу.

Мои пальцы коснулись его волос, спутанных и жестких. Я улыбнулся — впервые за два года.

– Спи, маленький. Папа охраняет твой сон.

За окном окончательно наступила весна. Но для меня она началась только сейчас, в этой тихой комнате, пропахшей антисептиком и надеждой. Шизофрения, Туман, монстры — всё это было ничем по сравнению с силой моей одержимости. Я был готов стать монстром сам, чтобы защитить свое хрупкое сокровище.

И, глядя на спящего Сашу, я знал: я им стану. Если потребуется — обязательно стану.