← Назад к обзору

Семья

Стеклянные осколки изумрудного гнева

– Ты вообще понимаешь, что ты сделал? – мой голос вибрировал от сдерживаемой ярости, превращаясь в низкое, опасное рычание.

Я стоял посреди своей комнаты, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. На моей любимой гитаре, на этой черной матовой деке, которую я берег больше, чем собственную корону, красовалась огромная, липкая ярко-зеленая клякса. И ладно бы это была просто краска — эта дрянь въедалась в лак, разъедая его на глазах.

– Ой, да ладно тебе, Пикуша! – Вару прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его наглая ухмылка была видна даже сквозь зеленые линзы очков. – Она теперь выглядит... концептуально! «Пиковый король в джунглях», сечешь?

– Вон, – выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и неуправляемое. – Уйди с глаз моих, пока я не сделал из тебя коврик для этой самой гитары.

– Ути-пути, какие мы грозные! – Вару не шелохнулся. Напротив, он сделал шаг в комнату, задорно поправив очки. – Опять будешь меня ремнем пугать? Или в подвал запрешь? Давай, удиви меня чем-нибудь новеньким, а то твои наказания стали предсказуемыми, как лекции Куромаку.

Я сорвался с места. В один прыжок я преодолел расстояние между нами и схватил его за воротник футболки, пригжимая к стене. Вару охнул, его очки съехали набок, приоткрывая краешек глаза, но он всё равно продолжал скалиться.

– Ты думаешь, это игра? – я приблизил свое лицо к его лицу так близко, что чувствовал его прерывистое дыхание. – Ты думаешь, я буду вечно терпеть твои выходки только потому, что Фёдор просит «социализации»? Ты — паразит, Вару. Ты портишь всё, к чему прикасаешься.

– А ты — сухарь, – прошипел он в ответ, и в его голосе вдруг прорезалась странная, непривычная горечь. – Ты живешь в своем железном панцире и боишься даже дышать не по уставу. Тебе тошно от нежности? Тебя выворачивает от заботы Феликса? Да ты просто боишься почувствовать хоть что-то, кроме своей драгоценной злости!

Я замахнулся, готовый нанести удар, который заставил бы его замолчать навсегда. Но рука замерла в воздухе. Вару не зажмурился. Он смотрел на меня в упор, и в отражении его зеленых очков я увидел себя — монстра с горящими глазами, который сам не знает, чего хочет больше: уничтожить этого пакостного валета или...

Или что?

Внезапно осознание ударило меня под дых сильнее, чем любой физический удар. Почему я наказываю его каждый день? Почему я слежу за каждым его шагом? Почему я бешусь не от того, что он пролил краску, а от того, что он делает это, чтобы привлечь внимание кого угодно, только не меня?

Моя рука, сжимавшая его воротник, дрогнула. Я медленно разжал пальцы. Вару, не ожидавший такой перемены, чуть не сполз по стене, но удержался на ногах.

– Пик? – его голос прозвучал неуверенно. – Ты чего? Мотор заглох?

Я отвернулся, не в силах больше смотреть на него. В груди ворочалось что-то тяжелое, липкое и тошнотворное. То самое чувство, которое я презирал в Ромео и Феликсе. Нежность? Нет, это было слишком слабое слово. Это была одержимость. Болезненная привязанность к единственному существу, которое не боялось меня до икоты, а бросало вызов.

– Уходи, Вару, – сказал я, и мой голос прозвучал на удивление глухо. – Просто... уйди.

– Ну уж нет, – он вдруг оказался рядом, заглядывая мне в лицо. – Теперь я точно никуда не уйду. Что это было, Пик? Ты испугался? Ты, Великий и Ужасный, испугался собственного валета?

– Я сказал — вон! – я снова рявкнул, но в этом крике уже не было прежней уверенности.

Вару вдруг протянул руку и коснулся моего плеча. Его пальцы, всё еще испачканные в той самой зеленой краске, оставили след на моей черной куртке. Я вздрогнул, как от удара током.

– Знаешь, в чем твой секрет? – прошептал он, подходя вплотную. – Ты ненавидишь меня, потому что я — единственное зеркало, в котором ты видишь не Короля, а просто... сломленного клона. Такого же, как я.

Я хотел оттолкнуть его. Хотел швырнуть через всю комнату. Но вместо этого я замер, глядя на его губы, растянутые в привычной, но теперь какой-то надломленной усмешке. Хаос, который он сеял вокруг, наконец-то пробрался внутрь меня, разрушая последние бастионы дисциплины.

– Ты невыносим, – выдохнул я, чувствуя, как мир вокруг сужается до этой комнаты и этого несносного зелёного пятна в моей жизни.

– Я знаю, – ответил он, и прежде чем я успел осознать, что делаю, я схватил его за затылок и притянул к себе.

Это не был поцелуй в привычном понимании. Это было столкновение, битва. Я кусал его губы, чувствуя вкус соли и какой-то химической примеси от краски, а он вцепился в мои плечи, отвечая с той же неистовой яростью. В этом жесте было всё: годы взаимных издевательств, наказаний, криков и скрытого за ними одиночества.

Вару отстранился первым, тяжело дыша. Его очки окончательно свалились на пол, с тихим звоном ударившись о паркет. Я впервые за долгое время увидел его глаза — настоящие, без фильтров. Они были не изумрудными, а какими-то серо-зелеными, полными растерянности и дикого, первобытного торжества.

– Ну ты и псих, Пик, – прохрипел он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Настоящий псих.

– Ты сам напросился, – я поднял его очки с пола и протянул ему. – Надень. Твоя рожа без них еще хуже.

Вару фыркнул, забирая очки, но я заметил, как дрожат его пальцы. Он быстро нацепил их обратно, возвращая себе привычный вид наглого шута. Но магия момента уже не исчезла. Она висела в воздухе, густая и тяжелая, как дым после взрыва.

– И что теперь? – спросил он, отходя к двери. – Снова ремень? Или сделаем вид, что ничего не было, и я завтра опять налью тебе клей в сапоги?

– Завтра, – я подошел к своей испорченной гитаре и провел пальцем по липкой краске, – ты будешь оттирать это до тех пор, пока дерево не заблестит как новое. А потом ты пойдешь в школу и получишь нормальную оценку по химии.

– А если нет? – он снова ухмыльнулся, но в этой ухмылке уже не было прежнего яда.

– А если нет, я найду способ наказать тебя так, что ты будешь умолять о возвращении в подвал, – я посмотрел на него, и в моем взгляде он прочитал не только угрозу, но и нечто такое, от чего его наглость окончательно испарилась.

Вару молча кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Я остался один в тишине комнаты. Гитара была испорчена, дисциплина в доме висела на волоске, а я... я сидел на кровати, глядя на свои руки, и понимал, что проиграл самую важную битву в своей жизни. Битву с самим собой.

Меня тошнило от нежности. Я ненавидел слабость. Но сейчас, вспоминая вкус его губ и ярость в его глазах, я понимал, что эта «слабость» — единственное, что заставляет мое черствое сердце биться.

В коридоре послышался голос Феликса.

– Вару! Ты опять разлил краску?! Ну сколько можно! Пик, ты это видел?!

Я не ответил. Я лег на кровать, закрыв глаза. Завтра я снова буду строгим. Завтра я снова буду злым лидером, который ставит всех на место. Но сегодня... сегодня в моей империи произошел переворот. И самое страшное было в том, что я сам открыл ворота захватчику.

– Эй, Пик! – дверь снова приоткрылась, и в щель высунулась зеленая макушка. – Я там тебе кофе сделал. Без клея. Честное слово.

– Поставь на стол и проваливай, – буркнул я, не открывая глаз.

– Слушаюсь, мой Король, – хихикнул Вару, и я услышал мягкий стук чашки о дерево.

Когда дверь закрылась, я сел и взял чашку. Кофе был горьким, пережженным и совершенно отвратительным. Но я выпил его до последней капли, чувствуя, как внутри разливается странное, колючее тепло.

Порядок был нарушен. Хаос восторжествовал. И, кажется, мне это начинало нравиться.

Через час я спустился вниз. В гостиной царил привычный бедлам. Рикардо гонялся за Чарли вокруг дивана, потому что тот решил дорисовать Рикардо «усы удачи» прямо на лице, пока тот спал. Мим пыталась показать жестами, что дом скоро рухнет от такого шума, а Родеф стоял у стены, меланхолично наблюдая за летящими подушками.

Куромаку, заметив меня, поправил очки и подошел с блокнотом.

– Пик, уровень шума превышает допустимые нормы на шестьдесят четыре процента. Твое вмешательство необходимо для стабилизации обстановки. И... почему у тебя на куртке зеленое пятно?

Я мельком глянул на свое плечо, где красовался отпечаток ладони Вару.

– Это производственная травма, Куромаку, – сухо ответил я. – Занимайся своими расчетами.

Я прошел мимо него к дивану, где Феликс пытался успокоить Зонтика, в очередной раз доведенного до слез какой-то шуткой Вару. Сам виновник торжества сидел на спинке кресла, болтая ногами и победно поглощая яблоко.

– Всем замолчать! – мой рявк заставил Рикардо споткнуться, а Чарли — выронить кисть.

Тишина установилась мгновенно. Все взгляды обратились ко мне. Я чувствовал себя на сцене, и роль сурового лидера давалась мне сейчас труднее, чем когда-либо.

– Рикардо, оставь Чарли в покое. Если он испортил тебе лицо — это твои проблемы, спи чутче. Феликс, прекрати ныть, Зонтик уже не маленький, сам разберется.

Я повернулся к Вару. Тот замер с надкушенным яблоком, глядя на меня сверху вниз.

– А ты, – я подошел вплотную, – за мной. В гараж. Будешь помогать мне с мотоциклом. И если я увижу хоть одну зеленую каплю не там, где надо — ты будешь лизать асфальт.

– Опять работа? – Вару картинно вздохнул, спрыгивая с кресла. – Ну ты и зануда, Пик.

Но он пошел за мной. Без споров, без попыток убежать. Клоны провожали нас удивленными взглядами. Куромаку что-то быстро пометил в своем блокноте, а Ромео, прищурившись, проводил нас загадочной улыбкой, от которой мне захотелось съездить ему по физиономии.

В гараже пахло бензином, старым металлом и пылью. Я подошел к мотоциклу и бросил Вару ключ.

– Откручивай болты на заднем колесе. Только осторожно, не сорви резьбу.

– Слушаюсь и повинуюсь, о Великий Шинный Бог, – Вару опустился на колени перед байком.

Я сел на верстак, наблюдая за ним. Его движения были непривычно сосредоточенными. Он не пакостил, не пытался что-то сломать. Он просто работал, изредка поправляя очки, которые сползали от пота.

– Пик? – позвал он, не отрываясь от работы.

– Чего еще?

– А ты правда... ну... не будешь меня бить за гитару?

Я помолчал, слушая скрежет ключа о металл.

– Ты ее отчистишь. Это и будет твоим наказанием. И больше никогда, слышишь, никогда не смей трогать мои вещи без разрешения.

– Даже тебя? – он вскинул голову, и в полумраке гаража его очки блеснули опасным зеленым светом.

Я почувствовал, как сердце пропустило удар.

– Особенно меня, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Понял?

– Понял, не дурак, – он снова уткнулся в колесо, но я увидел, как на его губах играет та самая, новая улыбка.

Мы проработали в гараже до самой ночи. Остальные клоны давно разошлись по комнатам, Фёдор выключил свет в своей мастерской, и только у нас горела тусклая лампа под потолком.

Когда последнее колесо было проверено, а инструменты убраны, Вару встал, потягиваясь до хруста в костях.

– Ну всё, я спать. А то завтра твоя «школа жизни» меня доканает.

Я преградил ему путь у выхода.

– Вару.

– А? – он остановился, глядя на меня снизу вверх.

Я ничего не сказал. Я просто положил ладонь ему на затылок и коротко, почти невесомо коснулся губами его лба, прямо над оправой очков. Это было так странно и так неправильно для Пикового короля, что я сам испугался своего порыва.

Вару замер. Его наглость, его шутки, его вечная броня — всё исчезло в одно мгновение. Он стоял, не дыша, и я чувствовал, как быстро бьется жилка на его шее под моей рукой.

– Иди, – шепнул я, отпуская его.

Он не стал шутить. Он не стал смеяться. Он просто кивнул и быстро выскочил из гаража, почти бегом направляясь к дому.

Я остался в гараже один. Я сел на пол, прислонившись спиной к холодному колесу мотоцикла, и закрыл лицо руками.

Меня звали Пик. Я был Пиковым королем, злым и строгим лидером. Я ненавидел нежность, меня тошнило от нее. Но сейчас, в этой тишине, я понимал, что я — самый большой лжец в этой вселенной.

Потому что больше всего на свете я хотел, чтобы завтра этот несносный зеленый валет снова пролил краску на мою куртку. Просто чтобы у меня был повод снова прижать его к стене и почувствовать, что я еще жив.

В доме клонов наступила ночь. Зонтик спал, обнимая свою подушку, Феликс видел сны о всеобщем добре, а Фёдор, возможно, рисовал новую главу нашей бесконечной истории.

А в комнате Вару, за закрытой дверью, маленький зеленый валет сидел на кровати и смотрел на свои руки, испачканные маслом и краской, и впервые в жизни не знал, какую пакость придумать на завтра. Потому что самая большая пакость уже случилась — он заставил своего Короля почувствовать сердце под железным доспехом.

И это была лучшая его шутка за всё время.

Я поднялся, выключил свет в гараже и пошел к дому. Мои шаги были тяжелыми, но уверенными. Я знал, что завтра всё будет по-прежнему. Я буду орать, он будет пакостить. Мы будем играть в свою привычную игру «Король и Валет». Но в этой игре появилось новое правило, известное только нам двоим.

Правило, которое было написано зелеными чернилами на черном фоне моей души.

Проходя мимо комнаты Вару, я на мгновение задержался. За дверью было тихо.

– Спокойной ночи, мусор, – тихо произнес я, зная, что он слышит.

– Сладких снов, Рогач, – донеслось в ответ, и в этом голосе не было ни капли издевки. Только усталость и что-то еще, что я пока не готов был назвать по имени.

Я ушел в свою комнату. Гитара на стене всё еще пахла краской, но теперь этот запах не вызывал у меня ярости. Это был запах перемен. Запах хаоса, который стал моим новым порядком.

Я лег в постель, глядя в потолок. Быть строгим — это легко. Быть злым — еще легче. Но быть тем, кто любит вопреки всему — это была самая сложная задача, которую мне когда-либо ставил Создатель.

И, кажется, я начинал с ней справляться. На свой, пиковый манер.

Где-то в темноте дома Джокер тихо рассмеялся, подбрасывая карту. Пиковый король и Пиковый валет. Две стороны одной медали, два осколка разбитого зеркала, которые наконец-то начали складываться в один узор. Узор, который не подчинялся никаким законам логики, но был самым прочным в этом карточном домике.

Завтра будет школа. Завтра будут новые крики Феликса и нытье Зонтика. Завтра Рикардо снова будет гоняться за Чарли. Но завтра я проснусь и буду знать, что в этом мире есть одно зеленое пятно, ради которого стоит быть Королем. Даже если этот Король — самый злой и строгий на свете.

Сон пришел быстро, и в нем не было битв или империй. В нем был только запах бензина, вкус горького кофе и зеленые очки, отражающие звезды.

Моя Пиковая империя стояла крепко. Но ее фундамент теперь был сделан не из камня, а из чего-то гораздо более прочного и опасного. Из того самого чувства, от которого меня когда-то тошнило.

И это было чертовски правильно.