← Назад к обзору

Шторм с тишиной

Шепот битого стекла и лед на коже

– Ты когда-нибудь чувствовала, что всё вокруг — это просто декорации, которые могут рухнуть в любой момент? – Вика сидела на полу между их кроватями, обхватив колени руками. Кепка лежала рядом, и в тусклом свете ночника её лицо казалось высеченным из серого мрамора.

– Каждый божий день, – Адель свесилась с кровати, её черные кудри пружинили, едва касаясь плеча Вики. – В Уфе я всегда ждала, что сейчас приедут менты, или мать начнет орать, или просто небо упадет на голову. А здесь... здесь эти декорации хотя бы покрашены в черный цвет. Мой любимый.

– Черный — это не цвет, – Вика подняла взгляд, и в её глазах Адель увидела отражение собственной тревоги. – Это отсутствие света. Я привыкла жить в темноте, Адель. Там безопаснее. Тебя не видно, и ты никого не видишь. А здесь на нас постоянно направляют прожекторы.

– Пусть направляют, – Адель спрыгнула на пол и села напротив, почти касаясь коленями Вики. – Пусть смотрят, как мы учимся ходить на каблуках и не материться через слово. Но они никогда не увидят то, что у нас внутри. Туда прожекторы не добьют.

Она протянула руку и осторожно коснулась пирсинга на своей нижней губе, а затем перевела пальцы на ладонь Вики. Та не отстранилась. В комнате черного факультета было тихо, если не считать тяжелого храпа Иры и бормотания Лиды во сне. Шесть девушек, шесть изломанных судеб, запертых в четырех черных стенах.

– Завтра будет испытание с «прошлым», – прошептала Вика, и её пальцы дрогнули. – Я слышала, как редакторы шептались в коридоре. Они привезут кого-то из близких. Или вещи... которые напоминают о боли.

Адель почувствовала, как внутри закипает привычная ярость. Она знала, как работают эти шоу. Им нужна была кровь, слезы и «красивое» искупление. Но для Вики «прошлое» пахло не просто алкоголем, оно пахло страхом перед тяжелыми шагами старшего брата в коридоре.

– Если они притащат сюда твоего брата, я его придушу прямо перед камерами, – голос Адель стал низким и опасным. – Мне плевать на проект, на финал и на эти дурацкие броши леди. Я просто вырву ему кадык.

– Не надо, – Вика слабо улыбнулась, и эта улыбка была печальнее любых слез. – Ты тогда сядешь, а я останусь одна. Опять. Ты — единственное, что заставляет меня просыпаться здесь по утрам и не хотеть сбежать через забор.

Адель замерла. Она привыкла быть лидером, привыкла конфликтовать и доминировать, но такие простые слова Вики били сильнее любого хука справа. Она почувствовала себя ответственной за эту хрупкую тишину, которую Вика так бережно хранила внутри себя.

– Я никуда не денусь, – Адель придвинулась ближе, сокращая расстояние до минимума. – Слышишь? Даже если нас разведут по разным факультетам, даже если меня выгонят завтра. Я найду способ пробраться к тебе. Я же активная, забыла? Я стены прогрызу.

Вика тихо рассмеялась, и этот звук был похож на звон тонкого хрусталя в пустой комнате.

– Сумасшедшая ты, Адель из Уфы.

– Какая есть, – Адель не выдержала и коснулась лбом лба Вики. – Слушай, давай договоримся. Что бы завтра ни случилось, какой бы ад они ни устроили... мы смотрим друг на друга. Только друг на друга. Не на камеры, не на учителей. Только в глаза. И держимся.

– Ладно, – выдохнула Вика, закрывая глаза. – Будем держаться.

Утро началось с резкого крика дежурной и запаха дешевого хлора. Черный факультет выстроили в холле. Лица девушек были бледными, у многих под глазами залегли тени — никто не спал нормально.

– Сегодня день честности, – объявила Лаура Лукина, прохаживаясь перед строем в своем безупречном костюме. – Мы пригласили тех, кто оставил самый глубокий след в вашей жизни. Тех, из-за кого вы здесь.

Адель почувствовала, как рука Вики, скрытая складками формы, судорожно вцепилась в её ладонь. Пальцы Вики были ледяными. Адель сжала их в ответ, передавая всё свое тепло, всю свою агрессивную, неуемную энергию.

Их вывели во внутренний дворик, где стояли ширмы. Психолог проекта, женщина с непроницаемым лицом, начала вызывать девушек по одной. Ира рыдала, увидев мать, с которой не разговаривала три года. Катя кричала на бывшего парня, обвиняя его во всех своих бедах.

– Виктория, ваш черед, – произнесла психолог.

Вика застыла. Она не двигалась, словно превратилась в одну из статуй, украшавших фасад школы. Адель видела, как под кожей на её шее бешено бьется жилка.

– Иди, – шепнула Адель. – Я здесь. Я смотрю на тебя.

Вика медленно пошла к ширме. Когда занавес отодвинулся, там не было человека. Там стоял старый, обшарпанный стул, а на нем лежала тяжелая кожаная портупея — та самая, которой брат «учил её жизни». И рядом стоял магнитофон, из которого доносился записанный голос: тяжелое дыхание и резкий, властный окрик: «Сюда подошла, быстро!».

Вика пошатнулась. Её лицо стало белым, как мел, а руки бессильно повисли вдоль тела. Она словно снова стала той тринадцатилетней девочкой, забившейся в угол.

– Виктория, что вы чувствуете, глядя на это? – вкрадчиво спросила психолог, пока камеры крупным планом выхватывали дрожь её губ. – Хотите что-то сказать брату?

Вика молчала. Она не могла издать ни звука, её горло перехватило спазмом.

– Ну же, Вика, освободитесь от этого, – продолжала давить психолог. – Ударьте этот стул. Покажите свою силу.

– Она вам ничего не должна! – выкрикнула Адель, нарушая строй.

Она не могла больше на это смотреть. Видеть, как Вика ломается под прицелом объективов, было невыносимо. Адель подскочила к Вике, отпихивая оператора, который пытался залезть камерой чуть ли не в лицо девушке.

– Пошли все к черту со своей терапией! – Адель обхватила Вику за плечи, разворачивая её спиной к ширме. – Вик, смотри на меня. Помнишь, что мы обещали? Только на меня.

Вика подняла на неё глаза. В них был первобытный ужас, смешанный с мольбой.

– Он... он здесь, – прошептала она одними губами. – Я слышу его...

– Это просто запись, маленькая. Просто кусок пленки, – Адель прижала её голову к своему плечу, закрывая ей уши ладонями. – Его здесь нет. Он никогда больше к тебе не прикоснется. Я здесь. Я сильнее него, слышишь? Я его в порошок сотру.

– Адель, вернитесь в строй! – голос Лауры зазвучал сталью. – Вы срываете испытание!

– Да плевать я хотела на ваше испытание! – Адель обернулась, сверкая глазами. Пирсинг в её брови хищно блеснул. – Вы не лечите её, вы её добиваете! Вы хотите шоу? Получайте!

Она резко развернулась к ширме, схватила этот чертов магнитофон и с силой швырнула его об каменный пол. Пластик разлетелся на куски, голос брата оборвался на полуслове. Затем она схватила портупею и, не глядя, зашвырнула её в кусты.

– Всё, – Адель снова повернулась к Вике, которая всё еще дрожала в её руках. – Его больше нет. Я его выключила. Посмотри на меня.

Вика медленно выдохнула. Дрожь начала утихать, сменяясь опустошением. Она вцепилась в куртку Адель, пряча лицо на её груди. Остальные пацанки замерли. В воздухе повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха у окна.

– Это будет стоить вам участия в проекте, Адель, – тихо произнесла Лаура, подходя ближе. В её глазах, вопреки словам, промелькнуло что-то похожее на уважение, но правила были правилами.

– Значит, так тому и быть, – Адель даже не обернулась. – Вик, ты как? Идти можешь?

Вика кивнула. Она отстранилась, поправляя свою черную кепку, которая чуть съехала набок. Её взгляд стал более осмысленным.

– Спасибо, – прошептала она. – Я бы... я бы не справилась.

– Справилась бы, – возразила Адель. – Просто со мной быстрее.

Их отправили в комнату до выяснения обстоятельств. Весь вечер черный факультет гудел. Ира и Люда обсуждали поступок Адель, Лида тихо восхищалась её смелостью. Адель и Вика сидели в своем углу, на той самой кровати, ставшей их маленьким островом безопасности.

– Тебя выгонят, – Вика смотрела в окно, где догорал закат. – Из-за меня.

– И пусть, – Адель лежала на спине, закинув руки за голову. – Я получила здесь всё, что мне было нужно. Я поняла, что могу кого-то защитить. Настоящего. Не в драке за гаражами, а по-настоящему.

– Ты сумасшедшая, – повторила Вика, ложась рядом. Она положила голову на плечо Адель. – Но ты самая лучшая сумасшедшая в моей жизни.

– Слушай, – Адель повернулась к ней. – Если меня выпрут... ты оставайся. Тебе это нужно. Ты должна дойти до конца, чтобы этот урод дома увидел тебя по телевизору и понял, что ты его больше не боишься. Что ты — леди, а он — пыль под твоими ногами.

– Я не смогу здесь без тебя, – Вика прикусила губу. – Стены снова станут просто черными стенами.

– Сможешь. Я буду писать тебе письма. Буду передавать приветы через операторов, я их уже прикормила, – Адель усмехнулась и коснулась кончиками пальцев щеки Вики. – А потом, когда ты выйдешь с этой золотой брошью, я буду ждать тебя у ворот. С огромным букетом каких-нибудь дурацких цветов и пачкой сигарет. Мы их вместе сожжем.

Вика закрыла глаза, представляя эту картину.

– Обещаешь?

– Обещаю.

В дверь постучали. Вошла куратор.

– Адель, на выход. Совет школы принял решение.

Адель встала, поправила куртку и бросила взгляд на девчонок. Ира кивнула ей, Лида всхлипнула. Вика встала последней. Она подошла к Адель и, не обращая внимания на куратора и камеры, крепко обняла её.

– Я буду ждать тебя у ворот, – прошептала Вика ей на ухо. – С брошью или без. Просто жди меня.

– Всегда, – ответила Адель.

Она вышла из комнаты, не оборачиваясь. Она знала, что за её спиной остается человек, который впервые за много лет перестал бояться своей тени. И это была её личная победа, гораздо более важная, чем любой титул.

Спустя час Адель стояла у ворот школы со своим рюкзаком. Ночной воздух был свежим и пах свободой. Она вытащила из кармана последнюю сигарету, которую чудом удалось сохранить, покрутила её в пальцах и... сломала пополам, бросая в урну.

– Для тебя, тихоня, – усмехнулась она, глядя на темные окна школы.

Где-то там, в черной комнате, Вика сейчас смотрела в то же самое небо. И Адель знала: теперь их история только начинается. Без камер, без сценариев, без чужих голосов из магнитофона. Только они — черное и кудрявое, тихое и взрывное.

Она поправила рюкзак и зашагала прочь от ворот, в сторону вокзала. У неё было много дел. Нужно было найти жилье в Питере. Нужно было начать новую жизнь. Чтобы, когда Вика выйдет на свободу, ей было куда прийти.

Впервые за девятнадцать лет Адель знала точно, зачем она живет. И это чувство было слаще любого алкоголя и крепче любого табака. Это была любовь — дикая, пацанская, настоящая. Та, которая не лечится в школах леди, потому что она и есть самое высшее проявление человечности.

Адель обернулась последний раз. В одном из окон мелькнул знакомый силуэт в черной кепке. Адель подняла руку, сжатую в кулак, и прижала её к сердцу. Силуэт в окне ответил тем же жестом.

– Мы еще повоюем, – прошептала Адель и исчезла в темноте ночного города.