← Назад к обзору

Скрытые чувства

Цвета оранжевого заката

– Ирка, ну ты скоро там? – голос Артёма, приглушённый дверью, звучал нетерпеливо, но в нём больше не было того ледяного ужаса, который сковывал его неделю назад. – Максим уже третий раз пересчитывает блины, боится, что Кирилл их взглядом испепелит.

Ира сидела на краю кровати, осторожно поправляя эластичный бинт поверх футболки. Рёбра всё ещё отзывались резкой вспышкой боли при каждом неосторожном движении, но это была живая боль. Она напоминала о том, что асфальт оказался не концом, а лишь жёстким уроком.

– Иду я, иду, – отозвалась она, дотягиваясь до своих «звёздных» костылей. – Дайте инвалиду хоть причесаться, а то Лёня опять скажет, что я похожа на домовёнка Кузю.

– Я всё слышу! – донёсся бодрый голос Лёни из кухни. – И я никогда такого не говорил! Я говорил «взъерошенный воробушек», это звучит куда романтичнее!

Ира улыбнулась своему отражению в зеркале. Каре отросло и торчало в разные стороны, под глазами всё ещё виднелись следы бессонных больничных ночей, но взгляд стал другим. В нём больше не было той стеклянной пустоты, которая пугала парней на крыше заброшки.

Она ловко перехватила костыли и, мерно постукивая ими по линолеуму, вышла в общую комнату базы. Здесь пахло жареным тестом, крепким чаем и тем самым уютом, который бывает только в местах, где тебя по-настоящему ждут.

– О, явилась, – Кирилл картинно поклонился, едва не смахнув локтем кружку со стола. – Присаживайтесь, ваше величество. Блины от шеф-повара Максима, не гарантируем отсутствие изжоги, но гарантируем гастрономический экстаз.

– Заткнись, Керя, – Максим беззлобно пихнул его в бок. – Ирка, садись вот сюда, на мягкое. Я специально подушку притащил.

Лёня тут же оказался рядом. Он не стал помогать ей сесть — знал, что Ира сейчас остро нуждается в самостоятельности, — но стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Как только она устроилась, он положил руку ей на плечо, и это простое движение сказало больше любых слов.

– Ну, за возвращение домой? – Артём поднял кружку с чаем. – Систр, ты только больше так не делай, ладно? У меня седых волос прибавилось столько, что скоро дед начнёт меня за своего принимать.

– Обещаю, – тихо сказала Ира, глядя на брата. – Больше никаких заброшек. И никаких тайн.

– Кстати, о тайнах, – Максим посерьёзнел, отставляя тарелку. – Мы тут с пацанами посовещались... В общем, Ир, мы решили, что дядя Серёжа... Ну, твой отец. Он ведь не просто так всё это делал. Мы навели справки через знакомых Кирилла в военкомате.

Ира замерла, прижимая к себе кружку.

– И что?

– Он оставил распоряжение, – Кирилл перехватил инициативу, его чёрные глаза смотрели внимательно и серьёзно. – Там была страховка. И письмо. Оно пришло на адрес базы вчера, мы не хотели тебе в больнице говорить, чтобы не волновать.

Он вытащил из кармана плотный конверт, на котором размашистым почерком было написано: «Иришке и её банде».

Руки Иры задрожали. Лёня сжал её плечо крепче, давая опору. Она осторожно вскрыла конверт. Внутри был листок бумаги и небольшая флешка.

– Прочитай вслух? – мягко спросил Лёня. – Если хочешь, конечно.

Ира глубоко вздохнула, расправляя письмо.

– «Привет, мелкая, – начала она читать, и голос её дрогнул на первом же слове. – Если ты читаешь это, значит, я всё-таки ушёл в разведку, из которой не возвращаются. Не плачь, слышишь? Ты же дочь солдата, хоть я и был им только по зову сердца, а не по документам. Я знал, что ты узнаешь правду. Рано или поздно полковник проболтается, он старый хрыч и не умеет хранить секреты, когда выпьет за здоровье павших».

– Точно, – хмыкнул Максим, – так оно и вышло.

– «Я не был рядом, когда ты росла, и это мой самый большой грех, – продолжала Ира, сглатывая слёзы. – Но я всегда был за твоей спиной. Тёма, присматривай за сестрой, иначе я приду к тебе во сне и заставлю чистить картошку на всю роту. Ирка, на флешке — песня. Последняя. Я написал её, когда мы сидели в окопе под дождём. Она для тебя. Живи, девочка. Живи за нас двоих. Твой папа Серёжа».

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене. Ира прижала письмо к груди.

– Давайте послушаем? – прошептал Артём.

Кирилл быстро притащил ноутбук, вставил флешку. Раздалось шипение, а затем — негромкий перебор гитары. Голос дяди Серёжи, низкий, чуть хриплый, наполнил комнату. Он пел о том, что смерть — это не конец, пока о тебе помнят. О том, что любовь — это единственный свет, который не гаснет в темноте.

Когда песня закончилась, Ира обнаружила, что плачет. Но это были не те горькие слёзы отчаяния, что душили её на крыше. Это были слёзы очищения.

– Он любил меня, – сказала она, вытирая лицо рукавом. – Он правда меня любил.

– Мы все тебя любим, дурында, – Кирилл первым нарушил молчание, шмыгнув носом. – И если ты ещё раз решишь прыгать, я лично привяжу тебя к батарее на месяц.

– Не поможет, – улыбнулась Ира сквозь слёзы. – Лёня меня всё равно отвяжет.

– Отвяжу, – подтвердил Лёня, притягивая её к себе. – Но только для того, чтобы отвести гулять в парк, а не на заброшки.

– Ребят, – Артём посмотрел на друзей, – а ведь он прав. Мы — банда. Дядя Серёжа знал, кому её оставляет.

– Слушайте, – Максим вдруг вскочил с места. – У меня идея. На той заброшке... ну, где всё случилось. Там же стена есть, большая такая, её с дороги видно.

– И что? – не понял Кирилл.

– Давайте там мурал сделаем. В память о нём. И о том, что жизнь продолжается. Нарисуем солнце. Огромное, оранжевое, как волосы нашего Лёни. И напишем: «Герои живут вечно».

Ира посмотрела на Максима, потом на брата. Идея казалась безумной, но в то же время — единственно верной.

– Я помогу, – сказала она. – Буду подавать баллончики. И эскиз нарисую. У меня в старом дневнике были наброски.

– Вот это дело! – Артём хлопнул ладонью по столу. – Только сначала — блины. Ирка, ешь, а то костыли тебя перевешивают.

Вечер прошёл в обсуждениях. Они спорили о цветах, о шрифтах, о том, как незаметно протащить лестницу к зданию. Боль отступила на второй план, вытесненная общим делом.

Позже, когда Максим и Кирилл ушли за краской, а Артём отправился к деду за машиной, Ира и Лёня остались одни на крыльце базы. Сумерки опускались на город, окрашивая небо в нежно-фиолетовые тона.

– Ты как? – Лёня присел рядом, осторожно обнимая её за талию.

– Знаешь, – Ира положила голову ему на плечо, – мне впервые за долгое время не страшно. Раньше я думала, что если я останусь одна, то мир исчезнет. А теперь я понимаю, что я никогда не буду одна.

– Никогда, – эхом отозвался он. – Я ведь тогда, на крыше, когда ты прыгнула... я думал, что моё сердце разорвётся. Я летел по лестнице и молил всех богов, чтобы пацаны успели.

– Они успели, – она коснулась его руки. – И ты успел. Ты ведь крикнул мне «стой». Я услышала тебя в самый последний момент.

Лёня повернулся к ней, его глаза в сумерках казались почти чёрными.

– Ира, я хотел сказать... В дневнике ты писала, что любишь меня с первой встречи. Я тогда не знал, что ответить, там, в больнице.

– Можешь не отвечать, если не готов, – быстро сказала она, чувствуя, как краснеют щеки.

– Нет, я готов, – он мягко прервал её, беря за подбородок и заставляя посмотреть на себя. – Я просто... я дурак, Ир. Я боялся, что если признаюсь, то всё испорчу. Боялся, что Артём мне голову оторвёт. Но когда ты летела вниз, мне стало плевать на всё. Я люблю тебя. И я буду рядом, пока ты сама меня не прогонишь.

– Не прогоню, – прошептала она.

Лёня наклонился и поцеловал её — нежно, почти невесомо, боясь причинить боль сломанным рёбрам. Этот поцелуй пах весной, надеждой и немного — жареными блинами Максима.

– Эй, голубки! – голос Кирилла из-за угла заставил их вздрогнуть. – Мы краску припёрли! Оранжевый — просто вырви глаз, Лёня обзавидуется!

Парни вывалились из-за угла, нагруженные пакетами и коробками. Артём ехал следом на старом «Жигулёнке», сигналя в такт какой-то весёлой песне.

– Ну что, банда, за работу? – Артём выскочил из машины, сияя как начищенный медный таз.

Они провели ту ночь у заброшки. Ира сидела на раскладном стуле, который заботливо притащил Максим, и дирижировала процессом. Кирилл, оказавшийся на удивление талантливым художником, выводил контуры огромного солнца. Лёня и Артём закрашивали фон, а Максим следил за «шухером», то и дело подбегая к Ире, чтобы проверить, не замёрзла ли она.

К рассвету на стене мрачного здания, которое ещё недавно было символом смерти, расцвело солнце. Оно было таким ярким, что, казалось, само излучало тепло. А внизу, аккуратными буквами, было выведено: «Тем, кто защищает наш сон. С любовью, Улица».

– Красиво, – прошептала Ира, когда первые лучи настоящего солнца коснулись рисунка.

– Как ты, – добавил Лёня, сжимая её руку.

– Ну что, – Артём подошёл к ним, вытирая испачканные в краске руки о тряпку. – Миссия выполнена?

– Выполнена, – кивнула Ира.

Она посмотрела на свой браслет, где рядом с подарком брата теперь висел маленький кулон-солнце от Лёни. Она знала, что впереди ещё будут трудные дни. Что ей всё ещё нужно будет поговорить с матерью, что нога будет долго заживать, а память о дяде Серёже иногда будет отзываться острой грустью.

Но теперь она не боялась этой грусти. Потому что грусть была частью любви, а любви на этой Улице хватило бы на целый мир.

– Поехали домой, – сказал Максим, зевая во весь рот. – Я сейчас готов съесть даже собственные ботинки.

– Нет, ботинки не надо, – засмеялась Ира. – У нас там ещё полтарелки блинов осталось.

Они загрузились в машину. Ира устроилась на заднем сиденье между Лёней и Артёмом. Машина тронулась, оставляя позади заброшку, мурал и тени прошлого.

Впереди был новый день. И он обещал быть солнечным.

– Лёнь, – тихо позвала Ира, когда они уже подъезжали к базе.

– А?

– Спасибо, что не дал мне стать просто записью в дневнике.

Лёня ничего не ответил, просто крепче прижал её к себе. Но Ира знала: он всё понял.

На базе их ждал сюрприз — мама Иры сидела на крыльце. Она выглядела постаревшей, с заплаканными глазами, но, увидев дочь, выходящую из машины на костылях, она вскочила и бросилась навстречу.

– Ирочка! Прости меня, доченька!

Ира отпустила костыль, едва не упав, но Артём и Лёня тут же подхватили её. Она обняла мать, чувствуя, как последнее напряжение покидает её тело.

– Всё хорошо, мам. Теперь всё будет хорошо. Мы справимся.

Парни стояли в стороне, не мешая им. Кирилл неловко ковырял носком кеда землю, Максим смотрел в небо, а Артём просто улыбался.

– Ну что, банда, – сказал Лёня, глядя на своих друзей. – Кажется, наше солнышко окончательно взошло.

И это была чистая правда. На Улице начиналась новая глава, и в ней не было места для лезвий и прыжков в пустоту. Только для жизни, дружбы и оранжевых закатов, которые теперь всегда будут напоминать им о том, что они — вместе. И что это — самое главное.