Скваоыне
Анатомия трещин
Запах старого пергамента, высушенной лаванды и каменной пыли был единственным, что в библиотеке Хогвартса никогда не менялось. За окнами шумел октябрьский дождь, хлеща по узким витражам, а в дальнем углу секции Древних рун сидела она.
Маргарет Мур.
Она появилась на Слизерине внезапно, словно материализовалась из густого тумана над Черным озером в середине семестра. Для их факультета она была слишком негромкой, слишком простой — ни громкой фамилии, за которой тянулся бы шлейф чистокровного величия, ни показного высокомерия, ни блестящей мантии. Темные волосы, всегда затянутые в идеальный, тугой узел, худощавые плечи и глаза цвета лондонской осенней мороси. Она была странной. Другие слизеринцы сторонились ее, потому что не понимали, куда ее пристроить в своей строгой иерархии полезности, а остальные факультеты просто игнорировали.
Том Реддл заметил ее на третий день.
Он наблюдал за ней из-за стеллажа, скрытый длинной тенью книжных полок. Том привык, что на него смотрят. Взгляды сопровождали его повсюду: благоговейные — от младшекурсников, заискивающие — от Малфоя и Лестрейнджа, томные и смущенные — от девушек всех четырех факультетов, подозрительные — от Дамблдора. Люди видели в нем то, что он позволял им видеть: образцового старосту, гордость школы, одаренного полукровку с манерами принца крови.
Но когда Маргарет Мур подняла голову от тяжелого фолианта по ментальным барьерам и встретила его тяжелый, немигающий взгляд, ее зрачки даже не расширились. В ее серых глазах не было ни восторга, ни благоговения, ни малейшего страха.
Она просто посмотрела на него так, словно он был еще одной каменной горгульей замка.
– Здесь не описана техника плетения обратного импульса, – произнесла она тихо, указав кончиком пальца на пожелтевшую страницу. Голос у нее был низкий, ровный, начисто лишенный девичьего кокетства. – Вы читали комментарии Мервина?
– Читал, – ответил Том, медленно выходя из тени. Каждый его шаг был выверен, как у дикой кошки на охоте. – Но они бессмысленны, если оператор не способен контролировать эмоциональный резонанс.
– Эмоции легко заглушить, – спокойно отозвалась она. – Труднее заставить их работать на щит.
Она не спросила его имени. Не упомянула его значок старосты. Не опустила глаза. И это было настолько ошеломляюще ново, что в безупречной броне Тома что-то дрогнуло.
Так началась их зима.
Сближение происходило медленно, почти незаметно для окружающих, подобно тому, как тонкая паутина трещин расползается по глухому зимнему льду. Они редко разговаривали прилюдно, но в полупустых коридорах после отбоя, в заброшенном кабинете на четвертом этаже их тени неизбежно сливались.
Она видела то, что не замечал ни один профессор. Когда в Большом зале с грохотом упал тяжелый металлический поднос, выскользнув из рук домовика, все засмеялись. Лишь Том застыл на долю секунды, его челюсти сжались до белизны, а пальцы впились в край стола — инстинктивная реакция детдомовского сироты на звуки бомбежек, вой сирен и удары палки надзирателя. Никто не обратил внимания. Кроме нее. Маргарет лишь едва заметно повернула голову и бесшумно переставила тяжелый кубок, перекрывая ему обзор на беспорядок, давая те три секунды, которые были нужны Реддлу, чтобы восстановить маску.
А Том видел ее тайну.
Она не была частью этого времени. Она знала вещи, которые еще не произошли. В ее осторожных оговорках, в том, как она смотрела на юного Лестрейнджа — с холодной, тяжелой жалостью, в том, как ее пальцы нервно перебирали пряди волос у виска, сквозило знание пепла, который еще не остыл, и битв, которые еще не отгремели.
– Ты пришла не учиться, – сказал он однажды декабрьской ночью, когда за стеклом кабинета кружила метель. Они сидели на широком подоконнике, освещенные лишь синеватым светом Люмоса. – Ты пришла смотреть, как рушится мир.
– Я пришла убедиться, что он вообще выстоит, – ответила Маргарет.
– И как? Выстоит?
– Зависит от того, сколько ты готов сжечь.
Том наклонился ближе. Его безупречно уложенные черные волосы коснулись ее виска. В темно-карих, почти черных глазах полыхнул голодный, опасный огонь — смесь ярости и бесконечного, глухого одиночества.
– Я сожгу все, что посмеет встать у меня на пути, Мэгги.
Она не отстранилась. Ее тонкие, прохладные пальцы коснулись его левого запястья — прямо над тонким, свежим белым шрамом, который она случайно оставила ему две недели назад осколком зачарованного зеркала и который он наотрез отказался залечивать заклинанием.
– Я знаю, Том, – прошептала она.
И тогда он сломался. Впервые за семнадцать лет его идеальный, вымученный самоконтроль дал сбой. Том подался вперед и прижал свои губы к ее губам.
Этот поцелуй не был нежным — он был похож на схватку, на жадный глоток воздуха перед падением в ледяную воду. Ее губы были со вкусом корицы и холода. Том запустил пальцы в ее гладкие волосы, разрушая шпильки, выдергивая пряди из строгого узла, пока его собственная аккуратная прическа рассыпалась, и темные локоны упали на бледный лоб, делая его лицо живым, испуганным, нечеловечески красивым.
Она ответила на поцелуй без робости — уверенно, с глубоко запрятанной тоской, ответила так, словно прощалась с ним еще до того, как они начали.
Когда они наконец оторвались друг от друга, Реддл тяжело дышал. Его фарфоровая кожа пылала, а на левом запястье пульсировал рубец.
– Ты сводишь меня с ума, – тихо, с едва слышной угрозой выдохнул он.
– Нет, – грустно улыбнулась Мэгги, приглаживая растрепавшиеся волосы. – Ты всегда был безумен. Я просто зеркало.
Потом наступил январь, а вместе с ним — приглашение от Горация Слизнорта.
Профессор зельеварения обожал собирать вокруг себя многообещающих студентов, но Маргарет Мур до сих пор ускользала от его сетей. Однако эссе по противоядиям высшего порядка, написанное ею с пугающей точностью, вынудило декана отправить ей карточку с золотым тиснением.
И она пошла.
Том стоял у камина в гостиной Слизнорта, держа в пальцах хрустальный бокал с огневиски. На нем был безупречный темный костюм, на пальце холодно поблескивал фамильный перстень Гонтов, а на лице сияла та самая вежливая, чарующая улыбка старосты, от которой у преподавателей таяли сердца.
Но внутри него клокотала черная, удушливая смола.
Маргарет стояла в полукруге кресел. На ней было простое темно-зеленое платье, закрытое до самого горла, но выглядела она так, словно родилась среди этого бархата и хрусталя. Абраксас Малфой что-то негромко сказал ей, наклонившись к ее уху, и Маргарет рассмеялась — искренне, запрокинув голову. Затем она легко, непринужденно приняла фарфоровую чашку с чаем из рук Лестрейнджа, обменялась парой фраз с Розье.
Она становилась их частью. Она встраивалась в этот мир чистокровных снобов, в мир богатства, старых связей и лощеного комфорта — мир, который Том ненавидел всем своим существом, но перед которым был вынужден пресмыкаться ради будущего триумфа.
Это не было ревностью мужчины к женщине. Это было куда страшнее. Это был первобытный, ослепляющий ужас беспризорника из приюта Вула: страх, что его единственную нить с настоящей реальностью сейчас оборвут. Что она увидит, насколько Малфои и Лестрейнджи удобнее, безопаснее, богаче его. Что она уйдет к ним. Что она оставит его одного во тьме — снова.
Когда вечер подошел к концу и гости потянулись по подземельям, Том настиг ее в темном переходе возле статуи горгульи.
Он резко схватил ее за локоть и вжал в холодный влажный камень стены.
– Приятно провела время, Мэгги? – Его голос звучал тихо, но в нем звенела сталь, способная резать стекло.
Маргарет даже не вздрогнула, хотя пальцы Тома наверняка оставляли синяки на ее тонкой руке.
– Обычный вечер, Том. Пустые разговоры.
– Пустые разговоры? – Он скривил тонкие губы в жестокой усмешке, его темные глаза превратились в два бездонных провала. – Ты так старательно строила глазки Малфою. Забыла, кто ты? Думаешь, пара удачных шуток сделает тебя равной им?
Она посмотрела на него тем самым взглядом — прямым, оценивающим, не испуганным.
– Я никому не строила глазки. И мне не нужно быть равной им.
– Ты чужая здесь! – выплюнул он, приблизив лицо к ее лицу настолько, что она могла почувствовать запах виски и горечи от его дыхания. Слова срывались с языка как проклятия, призванные защитить его самого от боли, нанеся удар первым. – Ты жалкая оборванка без имени и прошлого. Ты никогда не станешь частью этого мира. Их мира. Моего мира. Твое место на свалке истории, Мэгги. Ты здесь никто. И ты мне не нужна.
Маргарет молчала. Очень долго.
Она не заплакала. Не попыталась вырвать руку. Ее лицо стало похожим на алебастровую маску окклюменции — за ней не было видно ни единой мысли, ни единого чувства. Она лишь смотрела на него своими туманно-серыми глазами, видя насквозь: всю его детскую панику, всю его трусость, всю его неспособность поверить, что кто-то может остаться с ним по доброй воле.
– Ты так отчаянно боишься остаться один, Том, – произнесла она тихо и безжалостно, – что готов сам выжечь вокруг себя всю траву. Лишь бы не ждать пожара.
Она высвободила руку. Том не стал ее удерживать — его пальцы разжались сами собой, внезапно обессилев.
Маргарет развернулась и пошла прочь по коридору. Ее шаги стихли в темноте.
Началась глухая, мертвая тишина.
Это не было громкой ссорой. Не было криков, разбитой посуды или летящих в спину заклятий. Это было абсолютное небытие.
Шли недели. Январь сменился промозглым февралем. Том ходил по школе безупречным призраком: его оценки оставались блестящими, его манеры — безукоризненными, но тень, следовавшая за ним по коридорам, казалась тяжелее обычного. Каждый раз, входя в гостиную Слизерина, он первым делом сканировал взглядом кресла у огня. Каждый раз, когда ее там не было, в груди кололо тонкой ледяной иглой.
Она сидела в библиотеке одна. Том видел ее издали: ссутулившиеся плечи, раскрытая книга, остывший чай. Но она больше ни разу не подняла на него глаз. Ни разу не подошла.
Он наказал ее. Он вышвырнул ее из своей жизни, как делал со всеми, кто представлял угрозу его неуязвимости. Но почему-то казалось, что вышвырнули именно его — оставив замерзать на крыльце чужого дома.
А в марте пришла война.
Она не постучалась в парадные двери замка. Она просочилась сквозь защитные чары Хогвартса вместе с сырым туманом — эхо далеких сражений Грин-де-Вальда на континенте, проникновение тех, кто искал древние артефакты в сердце шотландских гор, тех, чьи тени уже давно рыскали вокруг Запретного леса.
Это произошло в третьем часу ночи.
Том не спал. Он сидел за столом в спальне старосты, закатав рукава белой рубашки, и при свете единственной свечи изучал древний фолиант о разделении сущности.
Дверь распахнулась без стука.
Реддл мгновенно вскинул палочку, кончик древесины вспыхнул смертоносным зеленым искрами, но рука замерла.
На пороге стояла Маргарет.
Ее мантия была перепачкана сажей, темные волосы выбились из привычного пучка и падали на плечи, а в руке она сжимала свою невзрачную палочку. Но главным были ее глаза. В них больше не было лондонского тумана. В них пылало яростное, холодное пламя предвидения.
– Они здесь, – сказала она хрипло, тяжело переводя дыхание.
Том медленно опустил палочку, вглядываясь в ее лицо.
– Кто?
– Те, кого ты боишься. Те, кого ты ждешь, – отрезала Маргарет, делая шаг в комнату. – Сторонники Геллерта взломали нижние галереи подземелий через катакомбы Черного озера. Они ищут проход к Источнику. Директор спит. Барьеры пробиты.
Том не стал спрашивать, откуда она знает. Он не спросил, почему она пришла именно к нему, а не к Дамблдору или Слизнорту. В ее голосе звучала та абсолютная, пугающая уверенность, которая отметала любые сомнения.
Он просто встал из-за стола, накинул на плечи черную мантию и сжал палочку из тиса так, что побелели костяшки.
– Сколько их?
– Семеро, – ответила она, перехватывая палочку удобнее. Ее пальцы слегка подрагивали — Том знал, что она ненавидит атаковать, что ее магия создана для щитов, а не для убийства. – Трое у западного шлюза. Четверо идут сюда.
– Они пожалеют, что вошли в этот замок, – тихо, с ядовитой лаской произнес Том.
Они спустились в нижние туннели без единого слова. Холод подземных коридоров обжигал легкие. Где-то впереди уже слышались глухие удары заклинаний о древнюю кладку и чужие, гортанные голоса на немецком.
Они вышли в полуразрушенный зал древней крипты за секунду до того, как из противоположного прохода ударил веер багровых проклятий.
– Протего Максима! – крикнула Маргарет, выступая вперед.
Воздух перед ними задрожал, превращаясь в монолитную стену из мерцающего серебра. Проклятия ударили в щит с оглушительным треском, рассыпаясь искрами, но барьер даже не дрогнул. Ее ментальная сила, ее абсолютная окклюменция сейчас держали удар четырех взрослых темных магов.
Том шагнул из-за ее плеча.
– Остолбеней! Секо! Авада... – Он оборвал запретное заклинание на полуслове, заменяя его сокрушительной волной черного пламени, которое сорвалось с конца его палочки и разметало двоих нападавших по каменным колоннам.
Они двигались как единый механизм. Маргарет держала круговой щит, предугадывая траектории летящих проклятий за долю секунды до их запуска — словно читала движения врагов в ненаписанной книге судеб. А Том разил из-за ее защиты: беспощадно, виртуозно, смертоносно.
В какой-то момент один из чужаков, проскользнув с фланга, послал режущее проклятие прямо в спину Реддлу.
Маргарет развернулась мгновенно. Она прижалась спиной к его спине.
– Конфринго! – выкрикнула она, и вражеское заклинание разбилось о ее наспех выставленный щит, опалив ей край рукава.
Том почувствовал тепло ее тела сквозь ткань мантии. Почувствовал, как бьется ее сердце — часто, неровно, но без паники.
Они стояли спина к спине посреди рушащегося подземелья, окруженные дымом, гарью и стонами поверженных врагов. Впервые они не пытались взломать защиту друг друга. Впервые их магия текла рядом, переплетаясь в воздухе запахом озона и горячего пепла.
Последний из нападавших упал, сраженный костяным проклятием Тома. В подземелье повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь капелью воды и их прерывистым дыханием.
Они не размыкали круга. Том не двигался, продолжая опираться спиной о ее спину, чувствуя каждую линию ее лопаток.
– Ты могла сбежать, – негромко сказал он в темноту подземелья. – Могла уйти через парадные двери.
– Не могла, – так же тихо ответила Маргарет. Ее дыхание слегка колыхало пряди на его плече. – Ты бы умер здесь без щита, идиот.
Том издал короткий, хриплый смешок — звук, настолько непривычный для его собственных связок, что сам удивился. Затем он медленно повернулся в кольце ее рук.
Она стояла перед ним: бледная, уставшая, с каплями пота на лбу и сажей на щеке. Рука, сжимавшая палочку, мелко дрожала от истощения.
Том поднял левую руку. Рукав рубашки сполз, обнажая белый след шрама на запястье. Он медленно, почти благоговейно коснулся длинными холодными пальцами ее лица, стирая след сажи с высокой скулы.
– Ты ненавидишь меня за то, что я сказал тогда, – произнес он. Это не был вопрос.
Маргарет подняла на него свои серые глаза. В них отражались тлеющие угли разрушенного зала.
– Ненавижу, – просто ответила она. – Ты чудовище, Том. И станешь еще хуже. Я знаю, кем ты будешь.
– Но ты все равно здесь.
– Я здесь, – согласилась она, и в ее голосе прозвучала та неизбежность, против которой были бессильны любые пророчества. – Потому что мы оба прокляты одной и той же болезнью.
Том смотрел на нее сверху вниз. В его груди, там, где годами выстраивалась ледяная крепость из презрения к человечеству, трещина расколола фундамент до самого основания. Лорд Волдеморт еще не родился. Его имя еще не шептали в ночи со страхом, его душа еще была относительно цела. Но в эту самую секунду Том Реддл понял одну простую и страшную вещь.
Он может переписать историю. Он может покорить смерть. Он может сжечь Британию дотла.
Но он больше никогда не будет один.
Даже если между ними всегда будут стоять ее презрение и его предательство. Даже если она пришла из пепла времени, чтобы стать свидетелем его падения. Они стояли среди руин, связанные одной цепью, одной войной и одной неотвратимой, гибельной судьбой.
И Том опустил палочку, позволяя тьме укрыть их обоих.