Слепой мечник
Гордость задетой розы
Столовая западного крыла Академии Айти Симбиоз напоминала поле боя, где одна из сторон капитулировала задолго до первого выстрела.
За длинными деревянными столами сидели десятки накрашенных юношей. Они говорили приглушенным шепотом, держали ложки двумя пальчиками и вздрагивали каждый раз, когда мимо проходили старшеклассницы из надзорного комитета. Девушки же, напротив, вели себя как полноправные хозяйки положения: звонко смеялись, небрежно бросали ножны тренировочных палашей на столы и одаривали парней взглядами, полными ленивого презрения.
Все изменилось в ту секунду, когда двери столовой с глухим стуком распахнулись.
На пороге возникли двое. Первый — каштанововолосый крепыш с наглой ухмылкой, засунувший руки в карманы куртки так глубоко, словно искал там потерянную сдачу. Второй — невысокий, темноволосый юноша в безупречно выглаженной форме, чьи глаза скрывала плотная черная повязка из тяжелого шелка. В руке он держал трость из темного мореного дуба, мерно отбивавшую ритм: *тук, тук, тук*.
Гул голосов в зале мгновенно стих.
Номура окинул помещение голодным взглядом хищника и довольно причмокнул:
– О-о-о, чую запах жареного мяса! Гарри, клянусь всеми богами синтоизма, твои уши — это божественный дар. Я уж думал, помру молодым и голодным посреди этого парада травести.
– Запах свинины исходит от четвертого раздаточного окна, – ровным тоном отозвался Гарри. – Но тебе стоит поторопиться. Повар готовится снять последнюю партию тонкацу с фритюра через сорок секунд. После этого останется только вареная редька.
– Да я за сорок секунд до Киото добегу! – взвился Номура и рванул к раздаче, на ходу расталкивая онемевших от ужаса напудренных юношей. – Эй, уважаемая бабуля с половником! Двойную порцию риса, три отбивных и побольше карри! И если можно, без помады на краю тарелки!
Гарри неторопливо двинулся следом. Его трость скользила по вымытому линолеуму, ни на миллиметр не задевая стулья.
Для любого обывателя он казался слепцом, чудом ориентирующимся в незнакомом пространстве. Но в реальности его восприятие было острее, чем у всех присутствующих в зале, вместе взятых. Двадцать три магические цепи, пробужденные внутри костей и мышц, тихо вибрировали, пропуская тонкие струйки праны. Окружающий мир представал перед ним в виде бесчисленных звуковых волн, колебаний воздуха и температурных пятен.
Он слышал, как дрожат колени у парня за вторым столиком. Слышал, как скрипят кожаные ремни портупеи у рослой девушки из секции нагинаты. И слышал десятки учащенных сердцебиений, направленных в его сторону.
– Это он… – раздался испуганный женский шепот у окна. – Тот самый переведенный слепец…
– Ты слышала? Он у ворот встретился с Кикакуджо-сама!
– И что? Мэри-сама насадила его на рапиру?
– В том-то и дело, что нет! Говорят, он коснулся ее палкой, и она отступила! Мэри-сама! Гордая французская принцесса из Высших Мечей!
– Быть не может! Он же калека!
Гарри подошел к раздаче, аккуратно поставил трость к бедру и протянул поднос. Пожилая повариха, ошарашенная происходящим, молча положила ему порцию риса, миску мисо-супа и маленькую пиалу маринованных слив.
– Благодарю, – вежливо склонил голову юноша, забирая поднос.
Они уселись за свободный стол в самом углу. Номура уже вовсю уплетал свинину, с блаженным стоном отправляя в рот огромные куски мяса, политые густым коричневым соусом.
– Господи, это великолепно, – промычал каштанововолосый с набитым ртом. – Слушай, Гарри, а ты чего траву жуешь? Ты же растущий организм. Тебе мышцу набивать надо, иначе в этом серпентарии тебя просто задавят массой.
– Тяжелая пища замедляет ток внутренней энергии, – спокойно ответил Гарри, палочками отправляя щепотку риса в рот. – И притупляет слух. Желудок, занятый перевариванием жира, заставляет кровь отливать от мозга. В бою лишняя десятая доля секунды решает, останешься ты жив или ляжешь в землю.
Номура перестал жевать, внимательно уставился на собеседника своими цепкими, умными глазами, в которых на миг пропала вся напускная дурашливость:
– Знаешь, приятель… Ты говоришь как человек, который не просто учился махать деревяшкой в додзё. Ты говоришь как пес войны. Я повидал немало отморозков в уличных бандах Токио, видел наемников из якудза. Но от тебя пахнет по-другому. Словно ты уже однажды сдох, а потом решил вернуться назло всем.
Гарри слегка опустил пиалу с супом. Под черным шелком повязки его мертвые багряные зрачки оставались неподвижны.
– Ты недалек от истины, Номура. Меня выбросили умирать, когда мне было шесть. Родная кровь решила, что я бракованный инструмент, а опекуны попытались завершить начатое с помощью химикатов и сорокаметрового обрыва.
В воздухе за столом повисла тяжелая тишина. Номура медленно опустил палочки. Его широкие брови сдвинулись к переносице, а кулаки под столом непроизвольно сжались так, что затрещали суставы.
– Вот же… ублюдки, – процедил Фудо, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, глухая ярость. – Сбросить пацана со скалы? Да за такое надо живьем в асфальт закатывать. И кто тебя вытащил?
– Женщина, которая не признает слабости, – уголки губ Гарри тронула тень уважения. – Кохару Наруками. Она собрала мои кости и научила видеть без глаз. Она дала мне меч и сказала: «Если не хочешь быть жертвой — стань тем, кто рассекает саму судьбу».
– Наруками… – покачал головой Номура. – Да уж, попал ты в руки к настоящему демону. Но результат налицо. Слушай, а что насчет той блондиночки с завитками? Мэри Кикакуджо?
– А что с ней? – Гарри сделал глоток бульона.
– Да брось! – Номура снова осклабился в своей привычной манере, наклоняясь ближе через стол. – Ты видел, как она на тебя пялилась? Точнее, ты не видел, но я-то зрячий! Она же буквально плавилась от злости и чего-то еще. Такие породистые кобылки привыкли, что весь мир крутится вокруг их кружевных трусиков и родословных грамот. А ты щелкнул ее по носу обычной тростью и выдал лекцию по анатомии фехтования. Она этого так не оставит. Гордость замучает.
– Я знаю, – спокойно подтвердил Гарри. – Ее дыхание было поверхностным, а пульс подскочил до ста сорока ударов в минуту, когда она смотрела на меня в коридоре третьего этажа пятнадцать минут назад.
Номура поперхнулся рисом:
– Ты… ты слышал ее сердцебиение через бетонные перекрытия?!
– Нет. Я почувствовал ритм ее шагов по вибрации балок и сквозняк от открытой форточки, который донес запах лавандовой туалетной воды. Она следила за нами от самого входа.
Номура ошарашенно провел ладонью по лицу:
– Чувак, ты гребаный монстр. С тобой даже в туалет сходить страшно — небось определишь химический состав струи по звуку капель.
– Если потребуется — определю, – невозмутимо парировал Гарри.
Их диалог прервал внезапный треск.
Один из накрашенных парней, сидевший за соседним столом, неловко повернулся и задел локтем стакан с водой. Стекло с дребезгом разбилось о пол, обрызгав подол юбки проходившей мимо девушки с нарукавной повязкой надзорного комитета.
– Неуклюжий кусок дерьма! – взвизгнула старшеклассница, ее ладонь мгновенно легла на рукоять бамбукового синая на поясе. – Ты испортил мою форму! На колени, животное! Десять ударов по спине, прямо здесь!
Испуганный юноша побледнел сквозь слой пудры и рухнул на колени, закрывая голову руками:
– Простите! Умоляю, простите, Сасаки-сан! Я все вытру, я куплю вам новую юбку!..
– Заткнись! Снимай рубашку!
Девушка замахнулась синаем, вкладывая в удар всю силу тяжелого замаха. Воздух свистнул. Парень зажмурился, ожидая боли.
*Хлоп.*
Звук был не громче падения спелого яблока на траву.
Синай застыл в полуметре от спины дрожащего ученика. Торец черной мореной трости Гарри уперся аккурат в перекрестье гарды оружия, полностью погасив кинетический импульс замаха. Сам юноша даже не встал со своего места. Он лишь слегка повернул корпус, удерживая трость одной рукой, словно она была продолжением его собственной кости.
– Излишнее проявление агрессии во время приема пищи нарушает баланс пищеварения, – ледяным тоном произнес Гарри. Его повязка была направлена точно в лицо опешившей надзирательнице. – И твой удар пуст. Замах слишком широк, плечевой сустав открыт. Если бы на месте этого мальчика стоял враг, он бы уже вырвал тебе гортань.
– Ты… ты что творишь, слепая мразь?! – взревела девушка, пытаясь выдернуть синай.
Но тренировочный меч словно влип в гранитную скалу. Гарри пустил по волокнам древесины тончайшую струйку праны через третью цепь, создавая чудовищное сопротивление.
– Гарри, брось, – лениво протянул Номура, дожевывая кусок мяса и вставая из-за стола. – Не порть даме маникюр. Она просто не знает, что такое настоящие манеры.
Фудо сделал один плавный шаг вперед. Его правая рука, скрытая перчаткой без пальцев, метнулась вперед со скоростью броска гадюки. Ладонь раскрылась, основание ладони уперлось девушке в солнечное сплетение — не удар, лишь короткий, концентрированный толчок, использующий дыхательную технику сжатия воздуха.
*«Мадан» — Магическая пуля.*
Девушка судорожно вздохнула, ее глаза полезли на лоб, и она кубарем покатилась по проходу между столами, с грохотом сбивая пустые стулья. Синай выпал из ее ослабевших пальцев и покатился к ногам Гарри.
В столовой воцарилась гробовая тишина. На этот раз онемели даже надзирательницы.
Номура отряхнул ладони, широко зевнул и посмотрел на лежащую девушку:
– Слушай, подруга, передай вашему совету: мы с Гарри в эти ваши ролевые игры с помадой и юбками не играем. Нам и в штанах неплохо. Пошли, слепой, а то тут атмосфера какая-то тухлая стала.
Гарри плавно убрал трость, оперся на нее и встал. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
– Спасибо за обед, – негромко бросил он в пустоту затихшего зала.
Они вышли под палящее полуденное солнце, оставив за спиной зарождающуюся бурю.
***
Общежитие для «неисправленных» юношей представляло собой полуразрушенное двухэтажное здание в глубине школьного парка, у самой границы бамбукового леса. Сюда ссылали тех, кто еще сопротивлялся дисциплине, либо тех, чьи семьи отказались платить за комфортные условия.
Комната, которую выделили Гарри и Номуре, пахла сыростью, старым татами и пылью. В углу сиротливо стояли две продавленные кровати, а окно выходило на заросший внутренний дворик, окруженный каменной стеной.
– Ну и дыра, – хмыкнул Номура, с размаху падая на скрипучий матрас и закладывая руки за голову. – Прямо как в моем старом полицейском изоляторе. Уютно, черт побери!
Гарри не ответил. Он аккуратно поставил свою дорожную сумку на тумбочку, снял форменный пиджак, оставшись в тонкой белой рубашке, и подошел к окну.
Вечер опускался на территорию академии стремительно. Небо окрасилось в тревожные багряно-фиолетовые тона. В воздухе похолодало. Ветер с гор шевелил острые листья бамбука, создавая нескончаемый, монотонный шелест, похожий на шум прибоя.
Гарри прикрыл веки под повязкой.
Его эйдетическая память работала безостановочно. Он помнил все. Помнил ядовито-зеленый луч заклинания, разрушивший его детство. Помнил холодные, отстраненные лица биологических родителей, вычеркнувших его из жизни ради младшего брата. Помнил крики боли, когда химикаты растворяли его зрение, превращая мир в бесконечную бездну.
Но теперь в этой бездне горел огонь.
Двадцать три цепи пульсировали в унисон с его дыханием. Он не был магом Британии — их палочки казались ему смешными зубочистками, хрупкими и зависимыми от чужих заклинаний. Его магия стала плотью, костью и сталью. Техника стиля Наруками сплелась с древней праной, породив нечто совершенно новое.
– Эй, Гарри, – подал голос с кровати Номура. – Ты чего застыл?
– К нам гости, – тихо отозвался юноша.
– Опять надзирательницы с помадой? – лениво поморщился Фудо. – Скажи им, что я сплю.
– Нет. Шаги одиночные. Легкие. Постановка стопы на внешний край подошвы, длина шага — ровно шестьдесят сантиметров. Дыхание глубокое, с задержкой на полувдохе.
Гарри повернул голову в сторону дальнего края бамбуковой рощи.
– Это Мэри Кикакуджо. И она пришла одна.
Номура присвистнул и сел на кровати:
– Ну ни хрена себе! А девчонка не промах. Припереться в логово бунтарей на ночь глядя… Слушай, может, мне выйти? Не хочу мешать вашему свиданию при луне.
– Оставайся здесь, – Гарри взял в руки трость. – Она пришла не за любовными признаниями. Она пришла за своей гордостью.
Юноша легко перемахнул через подоконник и бесшумно приземлился на мягкую траву внутреннего двора.
***
Бамбуковая роща шептала на ветру. Тени стеблей перекрещивались на земле, образуя сложный узор из серебра и тьмы под светом взошедшей луны.
Мэри стояла на небольшой поляне среди бамбука. На ней не было школьного форменного пиджака — лишь тонкая белая блузка с жабо, облегающие темные брюки для верховой езды и высокие кожаные сапоги. В лунном свете ее золотистые локоны казались выкованными из бледного янтаря.
В правой руке она сжимала обнаженную рапиру. Тонкое лезвие из лучшей толедской стали тускло мерцало, ловя холодные блики ночного светила.
Когда из темноты деревьев появился Гарри, девушка даже не вздрогнула. Она знала, что он придет.
– Ты заставил меня ждать, insolent, – звонко, с привычной надменностью произнесла Мэри, хотя ее голос предательски дрогнул на последнем слоге.
Гарри остановился в десяти шагах от нее. Ветер трепал его черные волосы, обнажая край старого шрама на лбу.
– Настоящий фехтовальщик уважает покой своего противника, Кикакуджо-сан, – спокойно отозвался он. – Приходить с обнаженным клинком к жилью других учеников — признак дурного воспитания. Во Франции этому больше не учат?
Щеки Мэри мгновенно вспыхнули румянцем, но она гордо вскинула подбородок:
– Не смей рассуждать о Франции своими варварскими устами! Ты опозорил меня перед подчиненными. Ты посмел назвать мой клинок «мертвым»! Ты, слепой мальчишка, не имеющий ни титула, ни чести!
– Честь не измеряется родословной, – парировал Гарри, перекладывая трость в правую руку. – Твой клинок мертв, потому что в нем нет намерения убить или защитить. Ты сражаешься ради красивой картинки. Ради того, чтобы стоять в красивой позе и слушать аплодисменты толпы. Но сталь создана для другого. Сталь создана для того, чтобы отбирать жизнь или спасать ее ценой собственной крови.
– Замолчи! – выкрикнула девушка, и ее пальцы побелели от ярости, сжимая рукоять рапиры. – Что ты можешь знать о моих тренировках?! Я фехтую с четырех лет! Мой отец, мои наставники — они признали меня гением! Никто… никто в этой проклятой академии не смел смотреть на меня сверху вниз!
– Я не смотрю на тебя сверху вниз, Мэри, – тихо произнес юноша, и от звука своего имени, произнесенного его глубоким, ровным голосом, мечница на мгновение замерла. – Я вообще на тебя не смотрю. Я тебя слышу.
– Тогда услышь это!
Мэри не стала объявлять начало поединка. Ее тело сорвалось с места с грацией дикой пантеры.
Это была не та смазанная атака, что произошла утром у школьных ворот. Сейчас Кикакуджо выложилась полностью. Ее ноги двигались с безупречной точностью французской классической школы: шаг-выпад, смена угла атаки, обманное движение корпусом. Рапира превратилась в смертоносный серебряный вихрь.
*«Fleur-de-lis»!* — коронная серия уколов дома Кикакуджо. Три выпада за долю секунды: в правое плечо, в левое бедро и завершающий смертельный укол в горло!
Сталь рассекла воздух с яростным свистом.
Но Гарри уже двигался.
Он не использовал классические блоки. В технике «Уньё» клана Наруками блоки считались пустой тратой сил. Меч — это текущая вода, это облако, скользящее по верхушкам гор.
*«Цепи: активация. Укрепление правого предплечья. Синхронизация дыхания»*.
Гарри сделал шаг навстречу клинку. Не назад, а вперед — в мертвую зону между первым и вторым уколом!
*Дзинь!*
Торец дубовой трости с ювелирной точностью встретил грань рапиры, сбивая вектор атаки на сантиметр влево. Острие распороло воздух в миллиметре от уха Гарри, срезав прядь черных волос.
Не теряя инерции, юноша развернулся волчком, уходя от второго выпада, и нанес легкий, скользящий удар тростью по предплечью девушки.
– Ай! – вскрикнула Мэри от резкой вспышки боли в лучевом нерве, но оружие не выронила.
Стиснув зубы, она развернулась на носке сапога и выбросила вперед левую руку, пытаясь провести захват за воротник его рубашки. Это был грязный, уличный прием, недостойный благородной дуэлянтки, но ее гордость требовала победы любой ценой!
Гарри уловил смещение веса ее тела. Он не стал уклоняться. Он просто шагнул ей навстречу, сокращая дистанцию до нуля.
Они столкнулись грудь в грудь.
Трость Гарри скользнула под мышку Мэри, заблокировав движение ее вооруженной руки у самого локтя. Вторая рука юноши мягко, но железно легла на ее талию, мгновенно сбивая центр тяжести.
Потеряв опору, Мэри вскрикнула и начала заваливаться назад, увлекая его за собой.
Они рухнули на ковер из опавших бамбуковых листьев.
Рапира с глухим звоном отлетела в сторону, вонзившись в ствол дерева. Гарри оказался сверху, нависая над тяжело дышащей девушкой. Его колени надежно зафиксировали ее бедра, левая рука прижимала ее запястье к земле, а торец трости упирался в мягкую траву ровно возле ее виска.
– Ты снова потеряла равновесие, – тихо произнес Гарри. Его лицо находилось в считанных дюймах от ее лица.
Мэри замерла.
Она чувствовала тяжесть его тела — крепкого, жилистого, лишенного грамма лишнего жира. Чувствовала его размеренное, горячее дыхание на своей щеке. Ее собственная грудь вздымалась так тяжело, что тонкая ткань блузки едва не трещала по швам. Сердце колотилось в ребрах как безумная птица в клетке.
В лунном свете она видела каждую черточку его бледного, аристократического лица. Тонкий нос, четко очерченная линия челюсти, старый шрам-молния, выглядывающий из-под шелковой повязки. И этот запах… горькие травы, сосновый пепел и абсолютная, несокрушимая мужская сила.
– Ты… чудовище… – выдохнула Мэри. В ее глазах блеснули злые, беспомощные слезы. – Убей меня. Или сломай руку. Но не смей… не смей жалеть меня!
– Зачем мне ломать тебе руку? – Гарри слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к биению ее сонной артерии. – Ты талантливый фехтовальщик, Мэри. Твоя техника безупречна. Твоя скорость превосходит многих зрячих мечников, с которыми я скрещивал клинки в поместье Наруками.
Девушка замерла, широко распахнув глаза:
– Что?..
– Ты быстра. Но ты дерешься в одиночестве, – спокойно продолжил Гарри, не отпуская ее запястья. – Твой клинок кричит о том, как сильно ты боишься показаться слабой. Ты окружила себя надменностью, патрулями и правилами, потому что думаешь: стоит тебе проявить слабость — и тебя растопчут. Я прав?
Мэри закусила нижнюю губу до крови. Слезинка, сорвавшись с ее ресниц, скатилась по бледной щеке и упала на тыльную сторону ладони Гарри.
Юноша вздрогнул от ощущения этой теплой, соленой капли.
– Откуда… откуда ты можешь это знать? – прошептала она, отворачивая лицо в сторону. – Ты слеп! Ты не видишь меня!
– Я слышу дрожь твоих связок, когда ты произносишь дерзости, – мягко ответил Гарри. – Я чувствую, как сбивается твое дыхание перед атакой. И я знаю, каково это — когда тебя пытаются сломать те, кто должен был защищать. Ты не слаба, Мэри. Но твоя рапира тяжела от твоего одиночества.
Кикакуджо закрыла глаза. Внутри нее словно рухнула плотина, которую она возводила долгие годы. Этот странный, пугающий иностранец за несколько минут разорвал всю ее броню, обнажив то, что она прятала даже от самой себя.
– Сними… – внезапно прошептала она, поворачивая лицо обратно к нему.
– Что?
– Сними повязку. Пожалуйста.
Гарри помолчал несколько секунд. В тишине бамбуковой рощи слышался лишь шелест ветра и их общее дыхание.
– Я предупреждал тебя у ворот, – тихо сказал он. – Тебе не понравится то, что ты увидишь. Мои глаза — это следствие ненависти.
– Мне плевать, – твердо ответила Мэри, и в ее голосе впервые не было ни капли высокомерия — лишь чистая, обнаженная мольба. – Ты победил меня дважды. Ты проник в мою душу. Я имею право видеть твое истинное лицо.
Гарри помедлил, а затем медленно отпустил ее запястье.
Его пальцы поднялись к затылку, нащупывая узел плотного черного шелка. Легкое движение — и ткань соскользнула, открывая верхнюю половину его лица.
Мэри судорожно втянула воздух.
У него были красивые, правильные веки, обрамленные густыми черными ресницами. Но когда веки приподнялись, девушку прошиб озноб.
Там не было зрачков в привычном понимании. На месте радужки и зрачка тлели два кроваво-багряных диска, испещренных тонкими микроскопическими трещинами — следами разъевшей ткани кислоты и пробудившихся магических каналов. Они не отражали свет луны, они словно поглощали его, оставаясь мертвыми и в то же время невероятно живыми, опасными, горящими изнутри первобытным пламенем.
– Довольна? – глухо спросил Гарри, собираясь снова надеть повязку. – Уродливый слепец. Чудовище, от которого отказались собственные родители.
Но закончить он не успел.
Тонкие, прохладные пальцы Мэри внезапно коснулись его щеки. Она сделала это так осторожно, словно боялась спугнуть дикого зверя. Ее ладонь скользнула выше, пальцы коснулись обожженной кожи возле его виска, огладили бровь и след старого шрама.
– Ты не уродлив, – прошептала Мэри, и ее голос дрожал от переполнявших ее чувств. – Твои глаза… они похожи на рубины в гарде моей фамильной рапиры. Они прекрасны и ужасны одновременно. Как настоящее оружие.
Гарри замер.
Его двадцать три цепи, привыкшие реагировать на угрозу выбросом смертоносной праны, сейчас затихли, наполняя тело странным, непривычным теплом. За все годы после трагедии никто — кроме, пожалуй, строгой наставницы Кохару и колючей Инабы — не прикасался к нему с такой нежностью. Никто не касался его изувеченного лица без содрогания или жалости.
А в прикосновении Мэри не было жалости. В нем было восхищение. И зарождающаяся, слепая преданность гордой женщины, признавшей своего единственного господина.
Они смотрели друг на друга — зрячая девушка, полная огня, и слепой юноша, чья тьма была глубже Марианской впадины. Лица их находились так близко, что Мэри стоило лишь чуть приподнять голову, чтобы ее губы коснулись его губ.
Ее дыхание перехватило. Она почувствовала, как румянец снова заливает ее шею и уши, но на этот раз не попыталась отстраниться.
– Хм-м-м… – раздался с ветки старого бамбука громкий, нарочито задумчивый голос. – Кажется, я выбрал не самое удачное время для вечерней прогулки. Или самое удачное? Картинка тянет на обложку дешевого любовного романа, клянусь мамой!
Мэри испуганно пискнула, резко оттолкнула Гарри в плечи и попыталась вскочить, но запуталась в собственных ногах и снова шлепнулась на траву, отчаянно поправляя растрепанную блузку. Ее лицо пылало цветом спелого граната.
Гарри поднялся на ноги одним плавным, выверенным движением, ни на секунду не потеряв равновесия. Его пальцы мгновенно повязали шелковую повязку обратно на глаза.
На толстой ветке дерева в трех метрах над землей сидел Номура, беззаботно болтая ногами в воздухе и с аппетитом сгрызая яблоко.
– Фудо! – прошипела Мэри, ее аристократическое бешенство вернулось с удвоенной силой, маскируя дикое смущение. – Ты… ты подглядывал, неотесанная свинья?! Я прикажу четвертовать тебя на школьном дворе!
– Эй-эй, полегче, ваше высочество, – ухмыльнулся каштанововолосый, спрыгивая с ветки и мягко приземляясь на ноги. – Я вообще-то пришел спасать своего друга от коварного покушения. А тут смотрю — вы уже в партере, обнимаетесь среди бамбука. Гарри, братан, мое почтение. Твой стиль Наруками творит чудеса с женской психикой.
– Заткнись! – вскрикнула Мэри, вскакивая и подбегая к дереву, в стволе которого торчала ее рапира.
Она с силой выдернула клинок, убрала его в ножны и повернулась к юношам. Ее грудь тяжело вздымалась, золотистые локоны выбились из прически, но во взгляде, устремленном на Гарри, больше не было презрения.
Там горело обещание.
– Мы не закончили, Гарри, – произнесла она, стараясь придать голосу прежнюю холодность, хотя пальцы, сжимавшие ножны, мелко подрагивали. – Завтра утром на собрании дисциплинарного комитета я объявлю о том, что беру надзор за тобой на себя. Лично.
– Зачем? – спокойно спросил Гарри, опираясь на трость.
– Затем, что я не позволю другим Мечам сломать тебя раньше времени, – гордо вскинула подбородок Мэри. – Ты принадлежишь мне. Твой клинок станет моим испытанием. И пока я не научусь побеждать тебя… ни одна женщина в этой академии не посмеет прикоснуться к тебе пальцем!
Она резко развернулась на каблуках и, взметнув полы блузки, быстрым шагом скрылась в темноте аллеи.
Номура проводил ее взглядом, покачал головой и посмотрел на Гарри:
– Ну что, Ромео недоделанный… Кажется, ты только что обзавелся личным телохранителем с манией величия. И рапирой.
– Она просто пытается защитить свои границы, – ровно ответил Гарри, поворачиваясь в сторону общежития.
– Ага, конечно, границы, – заржал Номура, закидывая руку на плечо незрячего друга. – Ты бы видел ее моську, когда она трогала твою щеку! Она же на тебя смотрела как на сокровище национального масштаба! Слушай, а у нее есть подруги? Желательно без колюще-режущих предметов?
– В этой академии таких нет, – сухо заметил Гарри.
– Твоя правда, – вздохнул Фудо. – Ладно, пошли спать. Завтра, чую, начнется форменный ад. Когда остальные Высшие Мечи узнают, что Кикакуджо записалась в твои персональные фанатки, на нас спустят всех собак.
– Пусть спускают, – в голосе Гарри скользнула едва заметная, хищная сталь клана Наруками. – Мой клинок еще не начал петь по-настоящему.
Они двинулись к общежитию, растворяясь в ночной прохладе.
А высоко над ними, на крыше главного учебного корпуса, стояла невысокая фигура в традиционном белом кимоно. Длинные черные хвосты девочки шевелились от порывов ветра. Ее невидящие глаза были прикрыты, но тонкие пальцы крепко сжимали рукоять фамильной катаны.
Инаба Цукуё слегка наклонила голову, словно улавливая отголоски боя в далекой бамбуковой роще.
– Ты нашел себе развлечение быстрее, чем я думала, Гарри, – тихо прошептала слепая мечница в пустоту ночи. – Французская рапира… Какая глупость. Надеюсь, ты не забыл истинный вкус чая Наруками. Скоро я приду проверить.
Она сделала шаг назад и растаяла во тьме, словно ее никогда и не было.