Сломанный тюльпан османской империи
Красная Роза, Белый Саван
Ночь опустилась на Стамбул бархатным саваном, усеянным алмазной пылью звезд. В своих покоях Султан Селим не находил себе места. Он снова и снова прокручивал в голове события минувшего дня: нерешительные шаги брата по садовой дорожке, его дрожащая рука, коснувшаяся лепестка розы, и тихий, полный светлой печали голос, вспомнивший о матери. А потом — срыв, кашель, лихорадка.
Лекарь, сбив жар, заверил, что кризис миновал, и посоветовал Повелителю отдохнуть. Селим и сам чувствовал, как свинцовая усталость сковывает тело. Он отпустил слуг, отказался от ужина и даже не стал звать к себе Нурбану, зная, что этот разговор не принесет ему утешения.
Он стоял на террасе, вдыхая прохладный ночной воздух, пахнущий морем и увядающими цветами. Сегодняшний день, несмотря на пугающий финал, подарил ему надежду. Впервые за все это время он увидел не просто измученную оболочку, а проблеск души Мустафы. И эта душа помнила. Помнила не только боль, но и тепло, любовь, запах роз.
«Я был слишком нетерпелив, — думал Селим, сжимая холодный мрамор перил. — Я потащил его на свет, когда его глаза привыкли к вечной тьме. Я заставил его идти, когда его ноги разучились ходить. Но он пошел. Он попробовал».
Эта мысль согревала. Мустафа боролся. Не так, как раньше, с ненавистью и отчаянием отталкивая помощь, а по-другому — делая крошечный, но неимоверно трудный шаг навстречу жизни.
Селим вернулся в покои. На столе горела одинокая свеча, ее пламя трепетало, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Он опустился в кресло, но сон не шел. Мысли кружились, как осенние листья на ветру. Он думал о словах Соколлу, о недовольстве янычар, о беспокойстве Нурбану. Они все были правы. С точки зрения политики, его действия были безрассудны. Он, Султан Семи Холмов и Повелитель Правоверных, возился с живым призраком, рискуя своей только что обретенной властью.
Но стоило ему закрыть глаза, как он видел не призрак, а лицо брата, искаженное болью, и слышал его тихий шепот о материнских розах. И тогда вся политика, все интриги и страхи отступали. Оставалось только одно — первобытное, впечатанное в кровь чувство долга. Долга старшего перед младшим, сильного перед слабым. Хотя кто из них был сейчас сильным? Он, сидящий на троне, окруженный лжецами и льстецами, или Мустафа, прошедший через ад и сохранивший в своей истерзанной памяти образ цветка?
Внезапный, торопливый стук в дверь вырвал его из раздумий. Он был таким отчаянным и громким, что нарушал все дворцовые каноны. Селим нахмурился. Так стучат, лишь когда несут вести о смерти или пожаре.
– Войди! – крикнул он, и его голос прозвучал резко в ночной тишине.
Дверь распахнулась, и на пороге возник один из слуг, приставленных к Мустафе. Молодой, обычно расторопный и спокойный, сейчас он был бледен как полотно, его глаза были полны ужаса. Он рухнул на колени, не в силах вымолвить ни слова, лишь тяжело дышал.
– Что случилось? – ледяной холод пополз по спине Селима. – Говори!
– Повелитель… Шехзаде… – задыхаясь, выдавил из себя слуга. – Ему хуже… Лекари… они не справляются. Лихорадка вернулась. Он… он горит.
Селим не стал слушать дальше. Он сорвался с места, опрокинув кресло, и бросился из покоев. Он летел по гулким, спящим коридорам дворца, не замечая ошарашенных стражников, падающих ниц при его появлении. В голове билась одна-единственная мысль: «Не успею. Опоздаю. Как опоздал ко всем остальным».
Двери в покои Мустафы были распахнуты настежь. Уже оттуда доносились испуганные голоса лекарей и тихий, но разрывающий душу стон. Селим ворвался внутрь, и представшая картина заставила его застыть на пороге.
Комната, еще недавно бывшая оплотом тишины и покоя, превратилась в поле боя. На полу валялась опрокинутая жаровня, рассыпав по ковру тлеющие угли. С прикроватного столика были сброшены склянки с лекарствами, в воздухе стоял едкий запах пролитых микстур. Двое лекарей и несколько слуг пытались удержать Мустафу, который метался на кровати, срывая с себя пропитанные потом простыни.
Но это был не Мустафа. Это было его тело, охваченное огнем лихорадки, сражающееся с невидимыми врагами. Его глаза были широко открыты, но ничего не видели. Зрачки, расширенные от жара и ужаса, блуждали по потолку. Он отталкивал лекарей, пытавшихся приложить холодные компрессы к его лбу, с нечеловеческой для его истощенного тела силой.
– Прочь! – хрипел он, и этот хрип походил на скрежет. – Палачи! Опять вы!
– Шехзаде, молю вас, это мы, лекари! – в отчаянии восклицал седовласый главный врач, пытаясь споить ему с ложки какой-то отвар. Но Мустафа резким движением выбил чашу у него из рук.
– Повелитель! – лекарь обернулся, и на его лице был написан смертный приговор. – Мы бессильны. Жар сжигает его изнутри. Его тело не выдержит. Сердце… оно может остановиться в любую минуту.
Селим шагнул вперед, оттолкнув с дороги перепуганного слугу. Он подошел к кровати. Жар, исходящий от тела брата, ощущался даже на расстоянии. Лицо Мустафы было багровым, вены на висках вздулись и пульсировали. Он задыхался, его грудь вздымалась в судорожных, коротких вдохах.
И он бредил. Его бессвязный шепот наполнил комнату, и это были не просто слова. Это были осколки его расколотой души.
– Отец… не надо… я виноват, я во всем виноват… Прошу, пощадите… Мехмеда… он ни при чем… – бормотал он, и по его щекам катились слезы, мгновенно высыхавшие на горящей коже.
Он снова был там, в прошлом. Перед Сулейманом. После казни первого Мехмеда, сына Ибрагима-паши. Или после смерти их собственного брата Мехмеда, когда отец искал виноватых.
– Мама… где ты? – его голос вдруг стал тонким, детским. – Мне холодно… так холодно…
Селим не выдержал.
– Прочь все! – рявкнул он на лекарей и слуг. Его голос прогремел, как удар грома. – Вон отсюда!
Все замерли, испуганно глядя на него.
– Но, Повелитель… мы должны…
– Вы уже все сделали! – в глазах Селима сверкнула ярость. – Вы ничего не можете! Вы только пугаете его! Вон! Ждать за дверью!
Лекари, не смея ослушаться, попятились к выходу, подбирая свои саквояжи. Слуги испарились, как дым. Селим остался один на один с бушующим пламенем, в которое превратился его брат.
Он опустился на колени у кровати.
– Мустафа, – сказал он тихо. – Это я, Селим.
Мустафа замер на мгновение, его безумный взгляд сфокусировался на лице брата. Узнавания в нем не было. Был только новый виток ужаса.
– Ты… – прохрипел он. – Ты тоже пришел… смотреть? Или принес новый приказ… от него?
«От него». От отца. Даже мертвый, Сулейман продолжал править в этой комнате.
– Его приказы больше не имеют силы, – сказал Селим, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, хотя сердце колотилось в груди, как пойманная птица. – Я теперь Султан. И я приказываю этому огню уйти.
Он осторожно протянул руку и коснулся лба Мустафы. Кожа была сухой и горячей, как камень в пустыне. Мустафа дернулся, как от удара.
– Не трогай! Твои руки… как у них. Они приходят по ночам… Они держат… не дают уснуть…
Селим отдернул руку. Бесполезно. Логика, уговоры, приказы — все это было бессмысленно. Он обращался к разуму, а разум Мустафы сейчас был в плену у лихорадки и призраков прошлого.
И тогда Селим понял. Он не мог вытащить брата из этого ада. Но он мог войти в этот ад вместе с ним.
Он снова сел у кровати, но на этот раз не как Султан, а как простой человек. Он не пытался его успокоить. Он начал говорить.
– Они не придут, – сказал он тихо, но твердо, глядя прямо в безумные глаза брата. – Я стою у двери. Я прогнал их. Всех. Слышишь? Их здесь больше нет. Только я и ты.
Мустафа недоверчиво посмотрел в сторону двери, потом снова на Селима. Дрожь в его теле не утихала.
– Мама… она плачет, – прошептал он, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. – Она зовет меня.
– Нет, – так же тихо ответил Селим. – Она не плачет. Она ждет нас в саду. У своих роз. Помнишь? Ты сам вчера их видел. Но она сказала, что сначала тебе нужно отдохнуть и набраться сил. Иначе она будет сердиться.
Он говорил, подбирая слова наугад, цепляясь за обрывки бреда, пытаясь вплести в этот кошмар нити реальности, нити надежды.
Мустафа затих, его дыхание стало чуть ровнее. Он словно прислушивался к новому голосу в своей голове. Но потом его тело снова выгнулось дугой.
– Баязид… Кровь… Повсюду кровь… Они убили его! Отец убил его! И меня убьет!
– Да, он убил, – сказал Селим, и эта правда прозвучала в тихой комнате оглушительно. Он не стал лгать. В этом мире лжи было слишком много. – Он убил его. И Джихангир умер от горя. И Мехмед давно в земле. Мы остались одни, Мустафа. Ты и я. Против всего мира. Помнишь, как мы вдвоем прятались в оружейной от гнева отца, когда я сломал его драгоценный лук? Ты тогда сказал, что мы братья, и если он накажет одного, то должен наказать и второго. Ты встал передо мной и заслонил меня. И сейчас я здесь. Я заслоняю тебя. Никто тебя не тронет.
Он взял ледяную, несмотря на жар, руку брата в свои. Мустафа не отдернул ее. Его пальцы были слабыми и безвольными.
– Руки… холодные… – пробормотал он.
– Я согрею их, – пообещал Селим, сжимая его ладонь.
Он говорил и говорил. Он рассказывал о детских шалостях, о первых уроках верховой езды, о вкусе медовой пахлавы, которую они тайком таскали с кухни. Он вытаскивал из глубин памяти все светлое, что связывало их, и бросал это в топку лихорадки, пытаясь пересилить ее пламя теплом воспоминаний. Он не знал, слышит ли его Мустафа, понимает ли. Он просто говорил, потому что молчание означало бы сдаться.
В какой-то момент Мустафа затих. Его дыхание стало совсем поверхностным, а потом он вдруг забился в страшной конвульсии. Его тело напряглось, как тетива лука, зубы сцепились, из уголка рта потекла тонкая струйка пены.
«Все. Это конец», – пронеслось в голове Селима. Он в ужасе смотрел, как жизнь, за которую он так отчаянно боролся, уходит из тела брата.
– Не смей! – закричал он, и это был крик не Султана, а отчаявшегося человека, теряющего последнее. – Мустафа, не смей умирать! Я не позволю! Ты слышишь меня?! Ты обещал матушке! Ты обещал ей присматривать за нами! Ты не можешь уйти!
Он тряс его за плечи, пытаясь вернуть, вырвать из объятий смерти, которые, как ему казалось, уже смыкались над ним.
И вдруг все прекратилось.
Судорога отпустила. Тело Мустафы обмякло, голова безвольно откинулась на подушку. Наступила оглушительная тишина. Он перестал дышать.
На одно страшное, бесконечное мгновение Селиму показалось, что он убил его. Своими руками, своим отчаянием. Он замер, не смея вздохнуть, глядя на неподвижную грудь.
А потом Мустафа сделал глубокий, дрожащий, но полный вдох. И еще один. И еще. Его дыхание стало ровным, спокойным, глубоким. Дыхание спящего человека.
Селим, дрожа, коснулся его лба.
Кожа была влажной. И прохладной.
Жар спал.
Он сидел на полу у кровати, не в силах пошевелиться, оглушенный тишиной и собственным колотящимся сердцем. Он не мог понять, сколько прошло времени — час или вечность. Он смотрел на спящего брата, на его умиротворенное, впервые за долгие дни не искаженное болью или страхом лицо, и чувствовал, как по его собственным щекам текут слезы. Он не плакал, когда умер отец. Он не плакал, когда взошел на трон. Он плакал сейчас, от бессилия, от облегчения, от страшной, выматывающей любви к этому человеку, который был его проклятием и его спасением.
В дверь осторожно постучали.
– Повелитель?
Это был голос лекаря, полный страха и неуверенности.
– Войдите, – хрипло ответил Селим, с трудом поднимаясь на ноги.
Лекарь с помощниками вошли, опасливо озираясь. Увидев спящего Шехзаде и спокойного, хоть и смертельно бледного, Султана, они замерли в изумлении. Главный врач подбежал к кровати, осторожно пощупал пульс, коснулся лба.
– Аллах велик… – прошептал он в изумлении. – Кризис миновал. Пульс ровный, дыхание в норме. Жар ушел. Это чудо, Повелитель. Ваше присутствие… оно совершило чудо.
Селим ничего не ответил. Он не верил в чудеса. Он верил в упрямство. В волю. И, может быть, немного — в силу памяти.
– Оставьте ему успокаивающий отвар, – приказал он устало. – И можете быть свободны до утра. Я останусь с ним.
Когда лекари, кланяясь и шепча хвалу Аллаху и Повелителю, удалились, в покои неслышно вошла Нурбану. Она, должно быть, давно стояла за дверью, разбуженная ночной суматохой. Она была в простом ночном платье, без украшений, ее распущенные волосы падали на плечи. На ее лице была тревога.
Она увидела разгром в комнате, а потом — своего мужа, Султана, который сидел на краю кровати и держал за руку спящего Мустафу. Селим выглядел изможденным, его султанский кафтан был помят, волосы спутаны. Он был похож не на всесильного падишаха, а на простого смертного, пережившего страшную ночь у постели больного родственника.
Нурбану молча подошла, взяла с кресла теплую шаль и осторожно накинула ее на плечи мужа.
– Ты весь дрожишь, Селим, – тихо сказала она. В ее голосе не было ни упрека, ни политического расчета. Только простое человеческое сочувствие.
– Все хорошо, – так же тихо ответил он, не отпуская руки брата. – Он будет жить.
Нурбану посмотрела на умиротворенное лицо Мустафы. Шок, который она испытала при первой встрече с ним, сменился сложным чувством, в котором жалость смешивалась с… уважением. Не к нему, а к своему мужу. К той глубине любви и преданности, которую он прятал под маской холодного правителя. Она поняла, что сегодня ночью он сражался не за политическое будущее, а за что-то гораздо более важное. И в этой битве она была на его стороне.
– Отдохни, мой лев, – прошептала она. – Я посижу с ним.
Селим отрицательно качнул головой.
– Нет. Я останусь.
Он не сдвинулся с места до самого рассвета. Он сидел, вслушиваясь в ровное дыхание брата, и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, изгоняя ночные тени. Красная роза памяти, политая слезами и отчаянием, сегодня ночью победила белый саван смерти. Битва не была окончена. Война за душу Мустафы только начиналась. Но сегодня Селим выиграл решающее сражение. Он не просто сбил жар. Он показал призракам прошлого, кто теперь хозяин в этом дворце. И в этой измученной душе. И хозяином этим был не страх, не боль и не тень мертвого отца. Им была братская любовь. Упрямая, отчаянная и всепобеждающая.