Сміх

Между смехом и пропастью

Ночной город встретил Субина неоновыми огнями и резким ветром, который моментально выдул из головы остатки стерильного спокойствия квартиры Богома. Субин шел к метро, крепче сжимая лямки рюкзака. Внутри всё еще клокотало странное чувство — смесь облегчения от того, что он наконец высказался, и тягучей боли в груди. Он любил Богома. Черт возьми, он обожал этого человека с того самого момента, как увидел его в галерее своего отца — статного, в идеально сидящем костюме, с этим пронзительным взглядом умных глаз. Но сегодня Субин впервые почувствовал, что этой любви недостаточно, чтобы заполнить пустоту между ними.

Телефон в кармане завибрировал.

– Субин-а! Ты скоро? Я застрял в круглосуточном кафе у дома, сижу в самом дальнем углу за фикусом, – голос Бомгю в трубке звучал уже не так панически, скорее обреченно. – Официантка посмотрела на меня так, будто я сбежал из психиатрической лечебницы. Ну, технически, я сбежал от маньяка-пенсионера, так что она почти угадала.

– Буду через пятнадцать минут, – Субин не сдержал улыбки. – Держись там. И не вздумай выходить из-за фикуса.

Когда Субин вошел в полупустое кафе, он сразу заметил копну взъерошенных волос, торчащую из-за пышного растения в кадке. Бомгю выглядел жалко и комично одновременно: на плечи накинута куртка, рюкзак на коленях, а снизу — тонкие лодыжки в белых носках с уточками.

Субин подошел и молча протянул ему пакет с джинсами.

– Ты мой спаситель! – прошептал Бомгю, хватая пакет и пулей скрываясь в туалете.

Через пару минут он вернулся, уже в широких джинсах Субина, которые были ему явно велики и забавно волочились по полу. Он плюхнулся на стул напротив и тяжело вздохнул.

– Ну? Можешь начинать ржать. Я знаю, ты хочешь.

Субин посмотрел на него, вспомнил рассказ про деда-регбиста и сорванные штаны, и снова не выдержал. Он зашелся в тихом, изнеможденном смехе, утыкаясь лбом в холодную поверхность стола.

– Это... это просто... Бомгю, почему это всегда происходит с тобой? – выдавил он сквозь слезы.

– Судьба такая, – буркнул Бомгю, но тут же сам хихикнул. – Зато я теперь знаю, что у меня отличная реакция. Если бы не тот кактус на лестничной клетке, о который я споткнулся, я бы ушел в штанах. Но дед был реально быстрым! Слушай, а ты чего такой заплаканный? Это от смеха или...

Бомгю осекся, внимательно вглядываясь в лицо друга. Веселье в его глазах мгновенно сменилось тревогой.

– Ты же должен был быть у Богома. Что случилось? Опять его «важные дела»?

Субин вертел в руках пустой стакан из-под кофе, оставленный кем-то на столе.

– Мы поссорились, – тихо признался он. – Он сказал, что я веду себя незрело. Что мой смех над твоей ситуацией — это проявление жестокости. Бомгю, он смотрел на меня так, будто я какая-то ошибка в его идеальном расписании.

Бомгю нахмурился, барабаня пальцами по столу.

– Знаешь, Субин, я всегда говорил, что он слишком... правильный. Как манекен в витрине. Ты — живой. Ты староста, ты будущий адвокат, ты серьезный парень, когда надо, но ты же человек! А он... он будто боится запачкать свои накрахмаленные воротнички твоими эмоциями.

– Он врач, Бомгю. Он спасает жизни. Наверное, мои проблемы с «тройкой» по праву или твои приключения кажутся ему детским лепетом, – Субин пытался оправдать Богома, как делал это всегда.

– Это не дает ему права выключать в себе человека, когда он с тобой, – отрезал Бомгю. – Если ему нужен кто-то, кто будет молчать и смотреть документалки про черепа, пусть заведет себе скелет из анатомического театра. Тебе 22 года. Ты должен смеяться до колик и совершать глупости, а не чувствовать себя виноватым за то, что ты не робот.

Субин промолчал. Слова друга попали в самую цель, разбередив рану. Он вспомнил, как Богом похлопал его по колену — машинально, холодно. Вспомнил, как он не заметил его новой стрижки, его усталости, его желания просто быть услышанным.

– Пойдем ко мне? – предложил Бомгю, поднимаясь. – У меня есть приставка, куча вредной еды и нет ни одного фильма про медицину. Можем даже обсудить твою «тройку», если хочешь. Я в праве не силен, но могу сказать, что препод — козел.

– Спасибо, Гю. Но я, пожалуй, поеду домой. Мне нужно подумать.

Распрощавшись с другом, Субин поехал в свою небольшую квартиру, которую он снимал недалеко от университета. Всю дорогу он проверял телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Богом не пытался его вернуть, не извинялся. Наверное, он просто досмотрел свой фильм и лег спать, решив, что Субин «перебесится» и вернется сам.

«Я всегда возвращаюсь первым», – подумал Субин, открывая дверь своей квартиры. – «Всегда извиняюсь за свои чувства».

Он бросил ключи на тумбочку и замер. В квартире было тихо и пусто. Обычно после встреч с Богомом он чувствовал себя окрыленным, но сегодня внутри была только гулкая тишина. Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Широкий свитер, растрепанные волосы, красные от недосыпа и слез глаза. Он выглядел именно так, как чувствовал себя — как студент, который запутался в любви к человеку из другого мира.

Следующие два дня прошли как в тумане. Субин пропадал в библиотеке, зарывшись в кодексы и учебники, пытаясь исправить ту злосчастную оценку. Он намеренно оставлял телефон в сумке, чтобы не проверять уведомления каждые пять минут. Но сердце предательски екало каждый раз, когда кто-то проходил мимо со знакомым парфюмом.

На третий день, когда Субин выходил из университета после вечерней лекции, он увидел знакомую машину. Черный седан Богома стоял прямо у ворот, выделяясь своей дороговизной на фоне старых авто студентов.

Богом стоял прислонившись к капоту. На нем были темно-синие брюки и кашемировое пальто. Он выглядел как кадр из модного журнала — безупречный, спокойный, вызывающий восхищение у проходящих мимо студенток. Когда он увидел Субина, его лицо осветилось мягкой улыбкой, той самой, в которую Субин влюбился когда-то.

– Привет, – Богом сделал шаг навстречу. – Ты не отвечал на звонки.

– Я был занят учебой, – сухо ответил Субин, стараясь не смотреть ему в глаза. – Ты что-то хотел?

– Хотел извиниться, – Богом подошел ближе, и Субин почувствовал знакомый запах антисептика и дорогого одеколона. – Я был слишком резок в тот вечер. Фильм действительно был скучным, а я... я просто устал после сложной операции. Я не должен был срываться на тебе из-за того, что ты смеялся.

Субин поднял на него взгляд. В глазах Богома читалось искреннее сожаление, но в то же время какая-то покровительственная нежность, которая сейчас почему-то злила еще больше.

– Ты извиняешься за смех, Богом. Но ты не понимаешь, почему я ушел.

– Ты обиделся на мои слова о незрелости, – Богом попытался взять его за руку, но Субин мягко отстранился. – Я понимаю. Ты еще молод, у тебя другой круг общения, другие интересы. Я должен быть терпимее к твоему возрасту.

– К моему возрасту? – Субин горько усмехнулся. – Ты опять это делаешь. Ты ставишь себя выше, Богом. Как будто ты взрослый и мудрый учитель, а я — капризный ребенок, которому нужно простить его шалости. Дело не в возрасте. Дело в том, что ты не видишь меня.

– О чем ты говоришь? Я здесь, я приехал за тобой. Я хочу загладить вину. Пойдем в ресторан? В ту новую галерею привезли работы французских импрессионистов, я договорился о закрытом показе...

– Я не хочу в галерею! – почти выкрикнул Субин, привлекая внимание прохожих. – Я хочу, чтобы ты спросил, почему я получил «тройку»! Я хочу, чтобы ты знал, что Бомгю — мой лучший друг, и его нелепые истории — это то, что спасает меня от стресса, который я испытываю, пытаясь соответствовать твоему идеальному миру. Я хочу, чтобы ты смеялся вместе со мной, а не анализировал мой смех с точки зрения психологии или этики.

Богом замер, его рука застыла в воздухе. Он явно не ожидал такого отпора от обычно покладистого Субина.

– Субин-а...

– Ты любишь образ, который сам себе создал, – продолжал Субин, чувствуя, как внутри лопается натянутая струна. – Тебе нравится, что у тебя есть молодой, симпатичный студент-адвокат, который смотрит на тебя с обожанием. Но когда этот студент начинает проявлять характер, когда ему грустно или когда он слишком громко смеется — это портит твою идеальную картинку.

– Это неправда, – голос Богома стал тише и серьезнее. – Ты мне дорог. Я просто... я не привык к такому проявлению эмоций. В моем мире всё должно быть под контролем. В клинике, на съемках, в семье — везде есть правила.

– Но в любви нет правил, – Субин покачал головой. – Если ты не можешь принять меня со всеми моими джинсами, друзьями-неудачниками и дурацким смехом, то зачем мы это делаем? Чтобы ты мог поставить еще одну галочку в списке своих достижений?

Богом молчал долго, глядя на свои начищенные туфли. Вечерние сумерки сгущались, и свет фонарей подчеркивал резкие тени на его лице.

– Я не хочу тебя терять, – наконец произнес он. – Но я не знаю, как быть другим, Субин. Я такой, какой есть.

– Я тоже, – ответил Субин, чувствуя странную легкость. – И я больше не хочу извиняться за то, что я живой.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он знал, что Богом смотрит ему в спину. Знал, что сердце сейчас разобьется на мелкие кусочки, как только он дойдет до угла. Но он также знал, что если он сейчас вернется в ту машину, он окончательно потеряет самого себя.

Телефон в кармане снова завибрировал.

«Субин! Ты не поверишь! Я пошел возвращать штаны тому деду (ну, просто кинул их под дверь и убежал), и меня чуть не сбила доставка пиццы! Курьер оказался симпатичным, и он дал мне свой номер, потому что я был в твоих огромных джинсах и выглядел "мило-нелепо". Приезжай, поедим эту пиццу, он обещал привезти бесплатно!»

Субин остановился посреди тротуара и вдруг рассмеялся. Громко, искренне, на всю улицу. Прохожие оглядывались на него, кто-то улыбался в ответ.

Ему было 22. Он был студентом-юристом, старостой курса и человеком, который умел находить радость в самых абсурдных моментах. И если Пак Богом не мог оценить эту искру, значит, он просто не заслуживал того тепла, которое Субин был готов ему подарить.

– Жди меня, Бомгю, – прошептал он, набирая сообщение. – И только попробуй съесть мою порцию.

Субин зашагал к метро, чувствуя, как холод внутри сменяется тихим, но уверенным пламенем. Возможно, это был конец одной главы, но впереди было еще столько страниц, заполненных смехом, друзьями и настоящей, неидеальной жизнью. А штаны... штаны он себе новые купит. Или заберет у Бомгю. В конце концов, широкие джинсы всегда были ему к лицу.