Создатель что стобой
Зелёный триумф и треск фальшивой короны
Шум в студии не просто нарастал — он превратился в оглушительный, вибрирующий рёв, от которого дрожали многотонные осветительные фермы под потолком. Сорок тысяч зрителей на трибунах скандировали одно единственное имя, сливаясь в единый пульсирующий организм. На гигантских экранах, транслировавших прямой эфир на десятки миллионов устройств по всей планете, счётчик просмотров перевалил за немыслимые отметки. Серверы трещали. В чате трансляции сообщения летели сплошной зелёной стеной: изумрудные сердечки, короны, цитаты из только что брошенного в лицо Нику куплета.
За кулисами операторы и звукорежиссёры судорожно переглядывались. Продюсер в панике орал в гарнитуру, требуя не прерывать эфир: рейтинги взлетели в стратосферу, рекламодатели предлагали баснословные суммы за каждую секунду рекламного слота.
Вару стоял на границе сцены, облокотившись на плечо Джокера. Алый шут скалился во все свои острые зубы, обнимая зеленоволосого валета за талию так собственнически, будто бросал вызов всему человечеству. В глазах Джокера плясали ядовито-красные искры первобытной карточной магии. Он был готов прямо здесь, под сотнями камер, разорвать пространство и отправить любого, кто посмеет косо взглянуть на Вару, в пустоту небытия.
– Ты слышишь их, звёздочка? – жарко шепнул Джокер на ухо Вару, не обращая внимания на наведённые объективы. – Они твои. Они жрут каждое твоё слово. Ты стёр этого червя в порошок.
– Я знаю, Джози, – лениво протянул Вару, поправляя идеально сидящий изумрудный смокинг. Под плотной, дорогой тканью тупо ныли заживающие рёбра — подарок от ночных ударов Ника в тёмном коридоре. Но спина Вару оставалась неестественно прямой. Он никогда не показывал слабости. Ни клонам, ни Фёдору, ни этому миру.
Рядом стояли дамы. Эмма, скрестив мускулистые руки на груди, с хищным удовлетворением сплюнула под ноги, разглядывая скорчившегося на диване Ника. Хелен аккуратно передала Вару бутылку минеральной воды, в её мягких глазах светилась нерушимая гордость. Николь без остановки строчила аналитические отчёты, а Клео держала руку на запястье Вару, подпитывая его внутренние силы тонким потоком успокаивающей магии.
Но триумф не мог закончиться так просто.
Человек, привыкший прятать свою гнилую натуру за маской всеобщего любимчика, не умеет проигрывать достойно. Когда с крысы сдирают шкуру праведника, ей остаётся только бросаться и шипеть.
Ник поднялся с белого кожаного дивана. Его трясло. Идеальная укладка сбилась, приторно-вежливая улыбочка окончательно сползла, обнажив искажённое злобой, омерзительное лицо. На лбу вздулась вена, белки глаз налились кровью. Он увидел, как в гостевом секторе сидит Фёдор — бледный, раздавленный, осознавший весь ужас своей ошибки. Он увидел Пьеро, который закрыл лицо руками, не в силах смотреть на Вару от жгучего, парализующего стыда. Ник понял: сказка кончилась. Любовь клонов, созданная на лжи и подхалимаже, рушилась прямо в эту секунду.
Ник схватил резервный микрофон так яростно, что побелели пальцы. Его голос, усиленный аппаратурой, прорезал восторженные вопли толпы визгливым, надтреснутым диссонансом:
– Тогда давай сразимся!
Зал на мгновение замер. Толпа переглянулась, звукорежиссёр Николь за пультом мгновенно приглушила фоновый трек, оставив лишь низкий, зловещий гул сабвуферов.
Вару медленно повернул голову. За непроницаемыми зелёными линзами со спиралями невозможно было прочесть ни страха, ни удивления. Только холодная, бесконечная бездна уверенности в себе. Он мягко отстранился от Джокера, который тихо зарычал, не желая отпускать своего короля обратно к этой грязи, но Вару лишь слегка сжал его пальцы в ответ, призывая к терпению.
– Конечно, давай, – бросил Вару, легко перепрыгивая обратно через ограждение и ступая на зеркальный пол сцены. Каждый его шаг звучал как погребальный колокол по чужой фальшивой репутации.
Ник шагнул навстречу. Он больше не пытался казаться милым клоном, плачущим над мелодрамами вместе с Зонтиком. Вся его напускная скромность испарилась, уступив место истеричной, неприкрытой ненависти уличного шакала, которого загнали в угол. Он ткнул дрожащим пальцем в сторону Вару, брызгая слюной в микрофон:
– Боже, как ты бесишь! Как же раздражаешь! Ты меня не до конца, дорогуша, знаешь! Ясно всем: я никогда не проиграю!
Его голос сорвался на визг. Ник попытался поймать ритм, попытался выглядеть угрожающе, но со стороны это выглядело как жалкая агония. В гостевой ложе Куромаку болезненно поморщился, прикрывая глаза: вероятность победы Ника в этом словесном поединке равнялась абсолютному нулю. Пик сжал подлокотники кресла так, что хрустнуло дерево, его взгляд метал молнии, но направлены они были уже не на Вару, а на Ника — за слабость, за визгливую истерику, за то, что они все купились на эту дешёвку. Феликс сидел, опустив голову, его наивная вера в «абсолютное добро» Ника разбилась вдребезги.
Вару даже не ускорил шаг. Он остановился в двух метрах от Ника, засунув одну руку в карман дизайнерских брюк, а во второй небрежно крутя микрофон, словно это была детская игрушка.
По залу прокатилась волна тяжёлого, сокрушительного бита, который Николь запустила в самый нужный момент. Вару поднёс микрофон к губам. Его голос звучал ровно, глубоко, с убийственной насмешкой, каждый слог бил наотмашь, как пощёчина:
– Ты меня обгонишь? Ты гроша не стоишь! Ну-ка, ну-ка, может, ты вдруг коня пригонишь, дорогой, любимый, мой любезный брат?..
Вару театрально прижал ладонь к груди, склонив голову набок. Ядовитый, концентрированный сарказм сочился из каждой ноты, заставляя зал взрываться короткими смешками одобрения. Толпа ловила каждый выпад.
– Мой лапочка и неженка... – протянул Вару с таким сладким ядом, что Ник невольно отшатнулся назад, словно от удара хлыстом.
Вару сделал плавный, грациозный шаг вперёд, нависая над сжавшимся соперником, опустил микрофон чуть ниже, бросил взгляд прямо в расширенные от ужаса зрачки Ника и произнёс обычным, почти будничным тоном, без музыки:
– Ой, ты проиграл.
Три секунды тишины.
А затем студия взорвалась таким шквалом хохота, свиста и аплодисментов, что звуковая волна, казалось, вышибет стеклянные двери павильона. Зрители на трибунах буквально валились друг на друга от смеха. Фанаты скандировали: «Уничтожен!», «Вынесите мусор!», «Вару — бог!».
Ник стоял посреди залитой светом сцены, абсолютно раздавленный. Его руки опустились, микрофон выскользнул из влажных ладоней и с глухим стуком покатился по полу, издав пронзительный свист помех. Он оглянулся на зал — и встретил лишь море насмешливых лиц и тысячи экранов смартфонов, транслирующих его позор на весь свет.
– Ты... ты чудовище... – просипел Ник одними губами, теряя остатки разума. Внезапно в его глазах вспыхнула дикая, неконтролируемая ярость. Он вспомнил, как безнаказанно избивал Вару в тёмных углах дома клонов. Животный инстинкт насильника подсказал ему единственное оставшееся решение: ударить. Ударить прямо сейчас, разбить эти проклятые зелёные очки, заставить его упасть, стереть эту высокомерную ухмылку!
Ник сорвался с места, замахиваясь кулаком для удара в челюсть.
Но он не успел сделать и двух шагов.
Пространство перед Вару с треском разорвалось алой вспышкой. Джокер материализовался из воздуха, перехватывая занесённую руку Ника на лету. Раздался тошнотворный хруст выкручиваемого сустава. Ник взвыл от боли, падая на колени, а Джокер, склонившись над ним с безумным, потусторонним оскалом, сжал пальцы ещё сильнее:
– Тронешь его ещё раз, ничтожество, – прошипел карточный бог так, что его голос эхом разнёсся по залу, заставив похолодеть даже охрану, – и я выверну твоё существование наизнанку. Я запру тебя в пустоте, где ты будешь вечно захлёбываться собственной кровью. Понял меня?
Ник судорожно, мелко закивал, глотая слёзы унижения и боли.
В этот момент со своих мест в гостевой ложе наконец сорвались остальные.
Фёдор выбежал к сцене первым. Его лицо было белее мела, в глазах плескалась неподдельная мука. Он смотрел на Вару — на своего настоящего, непокорного, живого валета — и не узнавал его. Точнее, понимал, что никогда по-настоящему не пытался его узнать.
– Вару... – выдавил Фёдор, протягивая дрожащую руку. – Вару, подожди. Пожалуйста. Я... мы не знали. Я не понимал...
Вару медленно повернулся к создателю. Зелёные спирали на стеклах очков сверкнули холодным изумрудным огнём. На лице Вару не было ни злости, ни обиды. Лишь бесконечная, ледяная пустота. Самое страшное, с чем может столкнуться тот, кто предал: полное, абсолютное равнодушие.
– Ты создал его, чтобы заменить меня, Федя, – тихо, но так, что каждое слово резало слух, произнёс Вару. – Ты хотел послушную куклу? Ты её получил. Наслаждайся. Только вот фокус в том, что оригинал невозможно скопировать.
Следом за Фёдором к краю сцены подошёл Пьеро. Меланхоличный парень выглядел так, словно его только что выпотрошили изнутри. Его губы дрожали, в тёмных глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался смахнуть. Тот, кто когда-то делил с Вару самые сокровенные мысли, кто обещал быть рядом, но при первом же удобном случае отвернулся, выбрав удобную фальшивку.
– Вару... зелёный... – голос Пьеро сорвался на жалкий шёпот. – Прости меня. Умоляю, прости... Я был слеп. Я был идиотом. Мы же... мы же были лучшими друзьями. Помнишь? Ночи на крыше, чай, разговоры... Вернись. Давай просто уйдём отсюда. Вместе. Как раньше.
Вару окинул Пьеро долгим, оценивающим взглядом. На долю секунды в уголках его рта дрогнула тень прежней грусти — отголосок той боли, которую он глушил в себе неделями, пока синяки на рёбрах цвели фиолетовыми цветами под равнодушными взглядами бывших друзей. Но эта слабость исчезла так же быстро, как и появилась.
– «Как раньше» уже не будет, Пьеро, – твёрдо отрезал Вару. – Друзья не меняют тебя на первую попавшуюся подделку. Друзья не смотрят сквозь тебя, когда тебе ломают кости. Ты выбрал его. Вот и оставайся с ним.
Пьеро замер, словно получил пулю в грудь. Он медленно опустил голову, не в силах вынести презрения, исходившего от всей фигуры Вару.
Остальные клоны топтались позади, не решаясь подойти. Пик хмурился, скрестив руки, и в его взгляде читалось немое признание поражения: его валет вырос, перерос его самого и вырвался из карточной иерархии, став недосягаемой фигурой. Куромаку нервно поправлял очки, понимая, что логика и расчёты в очередной раз спасовали перед чистой человеческой харизмой и волей. Ромео с виноватым видом прятал взгляд, Феликс тихо всхлипывал, а Зонтик испуганно жался к Данте, который лишь тяжело вздыхал, осознавая всю глубину совершённого греха предательства.
В стороне, возле аппаратной, стояли Чарли и Риккардо, наблюдавшие за финалом драмы. Риккардо криво усмехнулся, поправляя галстук, и негромко бросил художнику:
– А парень хорош. Не сдал назад ни на миллиметр. Уважаю.
– Это искусство, Рикки! – восхищённо зашептал Чарли, размахивая испачканными краской руками. – Чистый, неразбавленный зелёный взрыв! Я обязан написать об этом картину!
Джокер брезгливо отшвырнул всхлипывающего Ника в сторону охранников, которые наконец подоспели и увели поверженного клона под свист трибун. Затем алый шут подошёл к Вару со спины, властно и нежно положил руки ему на плечи, демонстрируя всем: этот человек находится под высшей защитой, и горе тому, кто посмеет встать у него на пути.
– Пойдём отсюда, Вару, – громко сказала Эмма, шагнув вперёд и преграждая путь Фёдору своей внушительной фигурой. – Тебе здесь больше нечего делать. Этот цирк окончен.
– Лимузин у служебного входа уже ждёт, – добавила Николь, захлопывая рабочий ноутбук с победной улыбкой. – В трендах абсолютный рекорд. Все мировые медиа стоят на ушах.
Хелен ласково поправила лацкан смокинга Вару, а Клео накинула ему на плечи тёплое изумрудное пальто.
Вару в последний раз повернулся лицом к залу. Он снял свои очки, спрятал их во внутренний карман смокинга, обнажая ясные, насмешливые глаза, в которых не осталось ни следа прежней забитости или одиночества, и широко, ослепительно улыбнулся многотысячной толпе.
– Спасибо за этот вечер, уроды! – крикнул он без микрофона, но его голос утонул в неистовом, оглушительном рёве трибун. – Увидимся на вершине!
Он развернулся спиной к Фёдору, спиной к Пьеро, спиной ко всем клонам, которые предали его, и зашагал к выходу. Рядом с ним, плечом к плечу, шёл Джокер, не сводивший с него влюблённого, преданного взгляда, а следом ступали дамы — его настоящая свита, его истинная семья.
Двери павильона распахнулись, впуская вспышки сотен фотокамер журналистов и прохладный ночной воздух свободы. Вару шагнул в этот свет, не оглядываясь назад. Прошлое осталось лежать на полу студии вместе с брошенным микрофоном и разбитыми иллюзиями тех, кто посмел в нём сомневаться.