стань моей
Анатомия невысказанных слов
Вечерний туман над озером окутывал берега, словно саван, скрывающий тайны, которым не место при дневном свете. Воздух был пропитан запахом тины, прелой листвы и тем особым холодом, который исходит от воды, знавшей слишком много смертей. Уэнсдей стояла на самом краю пирса, неподвижная, как надгробный памятник, и вглядывалась в серую гладь.
Ксавье наблюдал за ней издалека, прежде чем решился подойти. Она была воплощением эстетики меланхолии, и каждый его нерв отзывался на этот образ. Он чувствовал, как в кармане куртки сжимаются пальцы — привычка рисовать в воображении даже тогда, когда под рукой нет угля.
– Призраки сегодня не слишком разговорчивы, – произнес он, нарушая тишину. Его шаги по старым доскам пирса прозвучали глухо и тяжело.
Уэнсдей не обернулась.
– Они никогда не бывают разговорчивыми, Торп. Они лишь эхо. Чтобы услышать их, нужно уметь заглушать собственный внутренний шум. А ты сейчас шумишь так громко, что распугал бы даже баньши.
Ксавье встал рядом, глядя не на озеро, а на ее профиль. Бледная кожа, острый нос, ресницы, которые никогда не дрожали от страха.
– Это не шум, Уэнсдей. Это честность. Я весь семестр пытался подавить её, но, кажется, лимит исчерпан.
Она наконец повернула голову. Её взгляд был испытующим, словно она проводила вскрытие его мыслей.
– Честность — это переоцененная добродетель, которая чаще всего служит оправданием для отсутствия такта. Что ты хочешь сказать?
Ксавье глубоко вдохнул. Он знал, что сейчас может разрушить то хрупкое перемирие, которое установилось между ними утром в классе. Но молчание жгло его изнутри сильнее, чем любая обида.
– Я хочу извиниться не просто за слова, а за причину, по которой я их сказал, – начал он, и его голос чуть дрогнул. – Там, в камере... и во дворе... я вел себя как последний идиот. Я наговорил тебе гадостей, обвинял тебя в эгоизме, но правда в том, что я просто сходил с ума от ревности.
Уэнсдей приподняла одну бровь. Это было единственное проявление эмоции, которое она себе позволила.
– Ревность — это химический побочный эффект чувства собственности. Ты считал, что имеешь на меня права?
– Нет, – Ксавье покачал головой. – Я просто не понимал. Я смотрел на Тайлера и не мог взять в толк: почему он? Почему ты выбираешь его — того, кто пуст внутри, кто лишь притворяется, — и в упор не видишь меня? Я злился на тебя за то, что ты не видишь правды, но больше всего я злился на себя за то, что продолжаю нуждаться в твоем одобрении.
Он сделал шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума.
– А потом ты заслонила меня от стрелы Крэкстоуна. И всё встало на свои места. Уэнсдей Аддамс, которая утверждает, что у неё вместо сердца кусок обсидиана, едва не погибла ради меня. Ты дала мне надежду, даже если сама того не хотела. Ты дала мне понять, что я для тебя значу чуть больше, чем просто "союзник".
Уэнсдей почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Это было неприятное, колючее чувство, похожее на панику, которую она обычно презирала. Её логический мир, выстроенный из четких линий и предсказуемых трагедий, начал давать трещину. Откровения Ксавье были слишком живыми, слишком... плотскими.
– Ты делаешь неверные выводы из случайного импульса, – отчеканила она, и её голос стал еще холоднее. – Мой поступок был продиктован стратегической необходимостью. Ты был полезен в тот момент. Не более того. Твоя склонность к романтизации — это патология, Ксавье.
Она резко развернулась, намереваясь уйти. Её черное пальто взметнулось, как крылья ворона. Она привыкла уходить первой, оставляя за собой последнее слово и ледяную тишину.
Но в этот раз сценарий изменился.
Ксавье, ведомый каким-то первобытным инстинктом, не позволил ей ускользнуть. Он перехватил её за предплечье — не грубо, но с такой силой и решимостью, что Уэнсдей невольно остановилась.
– Нет, в этот раз ты не сбежишь в свои метафоры, – прорычал он.
Одним резким движением он притянул её к себе. Уэнсдей не успела среагировать — или, что было еще более пугающим, её тело на долю секунды отказалось сопротивляться. Она оказалась прижата к его груди, чувствуя через слои одежды бешеный ритм его сердца. Для Ксавье она была маленькой, почти хрупкой, но он знал, сколько яда и силы скрыто в этом теле.
– Отпусти меня, Торп, – прошипела она, хотя её пальцы, упершиеся в его куртку, не спешили наносить удар в горло, как она сделала бы с любым другим. – Это нарушение личного пространства карается длительным и болезненным погребением заживо.
– Погребай, – выдохнул он ей в макушку, не ослабляя хватки. – Но сначала послушай. Я всё еще влюблен в тебя. Несмотря на твой характер, на твои списки врагов и на то, что ты, возможно, когда-нибудь действительно меня придушишь. Я не ищу "союза". Я ищу тебя. Настоящую.
Уэнсдей замерла. Её лицо было уткнуто в его плечо, и она чувствовала запах красок, хвои и чего-то еще — тепла, которое было ей глубоко чуждо и в то же время странно знакомо. Она могла бы ударить его коленом, могла бы вывернуться и сломать ему палец, но вместо этого она стояла, парализованная этой внезапной близостью.
– Ты безумен, – тихо произнесла она, и в её голосе впервые не было привычной стали.
– В этой школе все безумны, – Ксавье чуть отстранился, но не отпустил её рук, заставляя смотреть себе в глаза. – Просто признай, что ты почувствовала то же самое, когда та стрела летела в мою сторону. Это не была стратегия. Это был страх потерять меня.
Уэнсдей смотрела на него, и её зрачки расширились, поглощая радужку. Она ненавидела то, что он был прав. Она ненавидела то, как её собственное тело предавало её, откликаясь на его близость странной дрожью.
– Страх — это слабость, – наконец выдавила она.
– Нет, – возразил Ксавье, – в нашем случае это единственный способ понять, что мы еще живы.
Он медленно, давая ей каждую секунду на то, чтобы оттолкнуть его или ударить, наклонился ниже. Его дыхание коснулось её губ. Уэнсдей не шелохнулась. Она наблюдала за ним с тем же фатализмом, с каким смотрят на приближающуюся грозу.
Когда его губы коснулись её, это не было похоже на сказочный поцелуй. Это было столкновение — горькое, со вкусом соли и ночного тумана, полное отчаяния и долгого ожидания. Это был вызов.
Уэнсдей на мгновение зажмурилась. Её руки, до этого неподвижные, медленно скользнули вверх по его груди и замерли у воротника. Она не ответила взаимностью в привычном смысле, но она и не оттолкнула его. Для неё это было высшей формой признания.
Через вечность Ксавье отстранился. Его глаза лихорадочно блестели.
– Теперь можешь меня убить, – прошептал он, едва дыша.
Уэнсдей медленно поправила воротник своего пальто, возвращая себе маску невозмутимости, хотя её бледные щеки едва заметно порозовели.
– Смерть — слишком легкий выход для тебя, Торп, – она выпрямилась и снова стала той самой холодной Уэнсдей Аддамс, но что-то в её взгляде безвозвратно изменилось. – Тебе придется жить с последствиями своего безрассудства. Весь этот семестр.
Она развернулась и зашагала прочь по пирсу, на этот раз не оглядываясь.
Ксавье стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как по венам разливается триумф, смешанный с чистым, незамутненным ужасом. Он сделал это. Он сорвал печать.
– В восемь пятьдесят пять у ворот! – крикнул он ей вслед.
Уэнсдей не замедлила шаг, но её рука на мгновение коснулась губ — жест, который Ксавье не увидел, но который значил больше, чем любые слова.
– Девять ноль пять, – донесся до него её ровный голос из тумана. – И не забудь свои кисти. Если мы не найдем призраков, ты будешь рисовать мои новые шрамы. Это единственное, на что ты годен, художник.
Ксавье рассмеялся — впервые за долгое время искренне и громко. Он знал, что это только начало. Впереди были загадки, опасности и, возможно, новые стрелы. Но теперь он был уверен: когда следующая стрела полетит в его сторону, он не просто будет стоять и ждать. Он будет сражаться. Вместе с ней.
А Уэнсдей, скрывшись в тени деревьев, прижала руку к сердцу. Оно билось неровно, нарушая все законы анатомии и здравого смысла.
– Досадный элемент пейзажа, – пробормотала она себе под нос, и в её голосе проскользнула тень улыбки, которую не увидел бы даже самый внимательный наблюдатель. – Ты только что совершил самую большую ошибку в своей жизни, Ксавье Торп. Ты заставил меня что-то почувствовать.
Она знала, что Аддамсы любят страстно и до гроба. И если Ксавье решил войти в этот круг, ему стоило приготовиться к тому, что его жизнь больше никогда не будет спокойной.
Но, судя по тому, как он держал её за руку на пирсе, он именно этого и желал.