Сын
Вопреки законам небытия
Смерть солгала мне.
Она шептала на ухо, что ее приговор окончателен, что выжженная душа шестнадцатилетнего мальчика больше не принадлежит ни земле, ни бездне, ни моим теням. Она куталась в холодный сумрак комнаты Юки, оседала пылью на его блокнотах, застывала безмолвным укором на его восковом, фарфоровом лице.
Я стоял посреди комнаты, не шевелясь. Мой силуэт ростом в сто девяносто сантиметров заслонял свет луны, падавший из окна.
– Нет... – сорвалось с моих губ едва слышным хрипом. – Нет. Я не оставлю это так.
Я посмотрел на свои ладони. На них еще темнели бурые пятна чужой и родной крови. Этими руками я убивал правителей, низвергал древних монархов, держал баланс мироздания. Неужели все это величие было лишь насмешкой? Пустой иллюзией всемогущества, рассыпавшейся в прах в тот миг, когда мое дитя закрыло глаза?
Перед глазами, застилая реальность, поплыли воспоминания.
Я вспомнил тот день, шестнадцать лет назад, когда впервые взял его на руки. Он был таким крошечным, таким хрупким, что я боялся дышать. Я, человек, переживший двойное подземелье и ставший сосудом смерти, дрожал от страха перед этим беззащитным комочком жизни.
Хэ-Ин тогда устало улыбалась с больничной койки, а я смотрел, как новорожденный мальчик медленно открыл веки.
Небесно-голубые. Чистейшие, как весеннее утро, в отличие от моих грозовых, полных тьмы глаз или глаз Сухо.
Вспомнил, как он сделал свой первый неуверенный шаг по паркету нашей гостиной. Он споткнулся, плюхнулся на четверок и, вместо того чтобы заплакать, звонко рассмеялся, протягивая ко мне пухлые ручки.
Вспомнил его первое слово. Не «мама». Не «дай».
«Па-па».
Он произнес это так четко, глядя прямо на меня своими ясными глазами, и сжал мой указательный палец своей крохотной теплой ладошкой.
А теперь эта ладонь была ледяной.
– Должен быть способ, – прошептал я, и в моих серых грозовых глазах вспыхнули фиолетовые молнии. – Не может не быть способа.
Я шагнул к кровати.
Хэ-Ин сидела на полу, положив голову на край матраса, ее плечи уже не вздрагивали — горе высушило ее до дна, погрузив в оцепенение. Сухо замер в дверном проеме, опираясь на косяк; его лицо было белым от потери крови, но он отказывался уходить, не отрывая взгляда от мертвого брата.
– Джинву?.. – тихо, с трудом разлепив пересохшие губы, позвала жена.
– Мы не станем его хоронить, – твердо сказал я. Мой голос звучал глухо, но в нем больше не было растерянности. Только холодная, непреклонная решимость владыки, объявившего войну самой судьбе.
Сухо вскинул голову:
– Отец... но тварь сказала... его душу стерли...
– Плевать, что сказала эта тварь, – отрезал я. – Если законы этого мира говорят, что он мертв, я сломаю эти законы. Если боги внешнего хаоса стерли его сущность, я заставлю мироздание переписать себя заново.
Я вытянул вперед правую руку. Пространство перед кроватью задрожало. Тьма сгустилась, но не для того, чтобы породить солдат. Из глубин моего теневого хранилища, куда я веками складывал редчайшие трофеи павших цивилизаций и реликвии архитекторов миров, выплыл массивный продолговатый монолит.
Капсула Вечного Стазиса.
Она была создана из кристаллизованной маны правителей и сердечника древнего пространственного якоря. Светящийся бледно-лазурный саркофаг завис в воздухе, источая абсолютный, первозданный холод, способный остановить само течение времени внутри своего объема.
Я бережно наклонился и поднял тело Юки.
Мой шестнадцатилетний мальчик. Взъерошенные короткие черные волосы разметались по моим рукам. Его рост уже достиг ста восьмидесяти трех сантиметров — он почти догнал меня и брата, он должен был вырасти невероятным красавцем, найти любовь, прожить долгую, счастливую человеческую жизнь без войн, крови и кошмаров.
Я аккуратно опустил его в саркофаг.
Фарфоровая кожа Юки казалась почти светящейся в лучах кристального купола. Я еще раз поправил край пледа, скрывавший зияющую рану в груди, где когда-то билось самое доброе сердце на свете.
Крышка капсулы с мягким шипением опустилась, запечатывая пространство. Магические руны на ее гранях вспыхнули ровным голубым светом, фиксируя каждую молекулу его плоти. Теперь ни время, ни тление, ни разложение не посмеют коснуться его. Он выглядел просто уснувшим принцем из древней сказки.
– Он не изменится, – тихо сказал я, повернувшись к Хэ-Ин и Сухо. – Его тело останется таким до тех пор, пока я не верну его дыхание.
Хэ-Ин подняла на меня глаза, и в их глубине, сквозь пелену отчаяния, пробился слабый, болезненный огонек надежды:
– Ты... ты правда сможешь?..
– Я клянусь тебе, – произнес я, и эта клятва отозвалась дрожью во всех слоях бытия. – Даже если мне придется вывернуть изнанку Вселенной, я верну нашего сына.
Я повернулся к Сухо:
– Позаботься о матери. Иди к целителям теней, залечи свои раны. Игрис останется охранять этот дом. Ни одна живая или мертвая душа не должна переступить порог этой комнаты.
Сухо выпрямился, превозмогая страшную боль в переломанных ребрах, и ударил кулаком в грудь:
– Я сберегу его, отец. Ценой собственной жизни.
Я кивнул.
В следующее мгновение тени сомкнулись вокруг меня, поглощая свет, и мир спальни растворился.
***
Я возник посреди Великого Архива Теневого Измерения.
Это было колоссальное, циклопическое пространство, высеченное прямо в скале первородной тьмы. Бесконечные ряды полок, уходящие ввысь на сотни метров, хранили хроники павших миров, свитки архитекторов Системы, запретные гримуары правителей и летописи эпохи, когда сама вселенная была лишь бесформенным сгустком хаоса.
– Мой повелитель, – из мрака бесшумно шагнул Беллион, склоняя голову. За его спиной шелестели огромные крылья. – Мы готовы к войне. Воинство ждет приказа обрушиться на измерения внешних богов.
– Война подождет, Беллион, – мой голос эхом раскатился по бесконечным сводам архива. – Мне нужны знания. Все, что касается абсолютного воскрешения. Все, что повествует об уничтожении и воссоздании стертых душ.
– Повелитель... – полководец дрогнул, в его светящихся глазах отразилась тревога. – Антимагическое пламя Апостолов не просто убивает. Оно стирает информационный след души из ткани бытия. Ни владыка теней, ни Светлые Осколки не способны восстановить то, чего больше нет в природе.
– Мне плевать на «природу»! – взревел я, и чудовищная волна маны сотрясла гигантский зал, заставив каменные колонны покрыться сетью трещин. – Ищи! Переверните здесь все! Каждый свиток, каждый обломок скрижали!
Взмахом руки я призвал тысячи теневых магов. Черные фигуры в мантиях мгновенно заполонили пространство, бросаясь к полкам.
Я не стоял на месте. Мой разум, разогнанный до пределов божественного восприятия, поглощал информацию тысячами страниц в секунду.
Я срывал с полок древние книги в переплетах из драконьей кожи, свитки из светоносного пергамента Правителей, кристаллические накопители знаний погибших цивилизаций. Книги летели на пол, магия взрывалась искрами под моими пальцами.
«Слезы Жизни»... Бесполезно. Они восстанавливают лишь тело, но не мертвое начало.
«Священный Грааль Элохима»... Лечит любые духовные раны, но требует наличия хотя бы осколка души. У Юки не осталось даже пепла.
«Круг Реинкарнации Бездны»... Перерождает существо в новом теле, стирая память. Нет! Мне нужен мой сын. С его воспоминаниями, с его небесно-голубыми глазами, с его улыбкой!
Часы сливались в единый кошмарный поток. Вокруг меня росли горы отвергнутых томов. Ярость и бессилие начинали душить меня с новой силой. Неужели чудовище было право? Неужели во всем мироздании нет силы, способной исправить содеянное?
Я швырнул тяжелый фолиант об стену, и тот взорвался черной пылью.
– Повелитель! – внезапно раздался трескучий, взволнованный голос.
Берилл, опустившись на колени посреди разбросанных манускриптов, держал в своих когтистых лапах расколотую каменную плиту. Она была покрыта странными, пульсирующими золотом и лазурью иероглифами, не принадлежавшими ни языку правителей, ни наречию монархов.
– Что это? – я мгновенно оказался рядом, вырывая реликвию из рук генерала.
– Это из тайников Первородного Света, мой король, – просипел Берилл. – Хроника времен До-Начала. До того, как Абсолютное Создание разделило свет и тьму на воюющие фракции.
Я вперил взгляд в древние письмена. Моя мана хлынула в плиту, заставляя чужой язык насильственно переводиться в образы в моей голове.
И тогда я увидел.
Это была легенда. Древнейшая песнь о существе, чье происхождение терялось во тьме времен до сотворения первых ангелов.
Небесный Дракон. Первородный Змей Истока.
Существо, рожденное не из света и не из тьмы, а из самого дыхания Первозданного Хаоса — искры творения, которая предшествовала жизни. В тексте говорилось, что Небесный Дракон обладал силой, недоступной даже Абсолюту: «Дыханием Начала». Он не подчинял души и не разрушал их. Он мог соткать душу заново из чистой концепции, воссоздав ее точно такой, какой она была запечатлена в вечной памяти Вселенной.
Но именно за эту силу его возненавидели.
Абсолютное Создание и Древние Боги сочли его угрозой своему порядку. Они не могли убить бессмертного первородного ящера, чья суть была сплетена с самим существованием космоса.
Они предали его.
Ослабленного великой битвой Небесного Дракона сковали цепями забвения, лишили божественного чертога и изгнали в самый отдаленный, неприметный угол мироздания. Они низвергли его на молодую, дикую планету, запечатав глубоко в ее недрах семью печатями небытия, чтобы он спал вечным сном, пока не угаснет само время.
Я вчитался в географические координаты пространственного якоря, зашифрованные в рунах плиты. Мое дыхание перехватило.
Священная земля печати... Третья планета от желтого карлика.
Земля.
Он был запечатан здесь. В том самом мире, который я поклялся защищать. Под землей, по которой каждый день ходил мой сын.
– Небесный Дракон... – прошептал я, и мои пальцы впились в каменную плиту с такой силой, что по древнему артефакту побежали трещины. – Первородное Дыхание Начала. Сила, способная вернуть стертую сущность.
– Мой повелитель, – предостерегающе произнес Беллион, приблизившись. – Если это предание правдиво, то этот Дракон — первобытная стихия ярости и разрушения. Он ненавидит все, что связано с богами, монархами и правителями. Его запечатали миллиарды лет назад. Если сломать печати, его мощь может разорвать планету на части.
Я медленно поднял голову.
Мои серые глаза окончательно потеряли человеческий оттенок. В них бушевала абсолютная, первородная буря Теневого Монарха — сила, готовая растоптать любые предупреждения, любые законы и любые миры.
– Пусть попытается, – мой голос прозвучал как раскат грома перед судным днем. – Если этот Дракон захочет уничтожить Землю — я сломаю ему хребет. Если он откажется помочь — я вырву его силу силой. Я свяжу его своей волей, я сожгу его гордыню черным пламенем, но он вернет мне сына.
Я сжал плиту, и она рассыпалась в золотистую пыль, медленно осевшую на пол архива.
– Берилл!
– Да, мой король! – муравьиный король пал ниц, его крылья вибрировали от восторга перед яростью господина.
– Подними всех теневых следопытов. Разошли тысячи теней сквозь земную кору, сквозь мантию, сквозь разломы пространств. Ищите следы печатей Первородного Света. Ищите место, где спит зверь.
– Будет исполнено сию же секунду! – Берилл растворился в черной вспышке.
Я повернулся к Беллиону:
– Собери армию. Все легионы. Всех драконов Камиша, всех гигантов, всех рыцарей. Если печати внешних богов потребуют крови для открытия — они получат океаны крови.
– Слушаюсь, владыка, – полководец ударил мечом о доспех и исчез во тьме.
Я остался один посреди бесконечного архива.
Вокруг кружилась пыль веков, шелестели брошенные свитки, но тишина больше не казалась мертвой. В ней зародился первый удар нового сердца.
Я закрыл глаза, и во тьме передо мной снова возник образ Юки.
Его фарфоровая кожа. Взъерошенные черные волосы, которые он так любил взлохмачивать рукой, когда смущался. И его небесно-голубые глаза, смотрящие на меня с безграничным, детским доверием.
«Папа... мне страшно...»
– Больше не бойся, сынок, – тихо, но со стальной, несокрушимой уверенностью произнес я в пустоту. – Отец идет за тобой.
Я шагнул в портал, возвращаясь в мир людей. Земле предстояло содрогнуться. Древним богам — захлебнуться собственным страхом.
Потому что ни рай, ни ад, ни само небытие не способны удержать того, за кем пришел Теневой Монарх.