Там, где ветер хранит память
Зеркало в зелёном омуте
Воздух над южными равнинами перестал пахнуть сосновой смолой и дорожной пылью.
Он менялся медленно, почти незаметно для обычного человека, но для мага Воздуха эта перемена была столь же очевидной, как падение тяжелого занавеса. С каждым взмахом шести исполинских лап Аппы теплые, сухие потоки предгорий уступали место чему-то плотному, неподвижному и влажному. В воздухе появилась тяжесть болотного газа, прелых листьев, гниющих в черной воде древесных стволов и терпкого, душного аромата неизвестных цветов, цветущих только в вечной полутьме.
На горизонте больше не было видно синих зубцов горных хребтов. Земля внизу расплывалась бесконечным, плоским, изумрудно-черным ковром, над которым стояла белесая, недвижимая пелена тумана.
– Мы сбились с курса, – Сокка сидел на краю седла, почти уткнувшись носом в полуистлевший пергамент карты, и нервно крутил в пальцах костяной циркуль. – Я говорю вам, мы должны были лететь строго на юго-восток, к провинции Гаолин! Там тракт, там ярмарки, там нормальные города с нормальной жареной рыбой! А это… это что вообще такое? На карте здесь просто пятно! Художник даже не стал его закрашивать, просто капнул зелеными чернилами!
– Это Великое Болото, – не оборачиваясь, отозвался Аанг.
Мальчик сидел на шее зубра, скрестив ноги в позе лотоса, но его планер лежал рядом, привязанный к ремням упряжи. Впервые за долгое время Аватар не пытался поймать встречный ветер или выделывать воздушные петли. Он сидел неподвижно, опустив руки на колени, пытаясь повторить наставления старого Буми.
– Буми говорил, что земля умеет ждать, – пробормотал мальчик, и в его голосе слышалась непривычная, напряженная сосредоточенность. – «Нейтральный джин». Ты не двигаешься, пока земля не заговорит сама. Но как она может говорить, если под нами даже дна не видно? Там только жижа и мох.
– Земля говорит всегда, монах, – раздался сзади тихий, ровный голос Лин.
Она сидела у самого правого борта, свесив одну ногу в пустоту, пальцы ее здоровой левой руки перебирали край грубой льняной туники. Ее темные каштановые волосы были заплетены в простую косу, перехваченную полоской кожи, но короткие пряди у висков выбились и влажно липли к щекам от поднимающихся снизу испарений.
Правое предплечье девушки было открыто.
След пяти пальцев Зуко – темный, багрово-лиловый, четкий, словно выжженный клеймом на сыром дереве, – сегодня вел себя странно. Он не пульсировал яростным, сухим жаром, как в катакомбах Омашу. Теперь рубец медленно, тяжело ныл, наливаясь странной, тягучей влажностью, словно чужое пламя под кожей утопало в бездонном, холодном омуте.
– Ты чувствуешь это место? – спросила Катара, подсаживаясь к ней ближе. Девушка Воды уже сняла тяжелую меховую безрукавку, оставшись в тонкой синей рубахе; ее пальцы нервно теребили бурдюк на поясе. Вода внутри сосуда вела себя беспокойно, подрагивая мелкими волнами в такт дыханию приближающегося тумана.
– Здесь нет ветра, – ответила Лин, поднимая глаза к свинцовому куполу неба. – Точнее, он есть, но он не летит. Он кружит на одном месте. Словно кто-то огромный запер дыхание в кувшине и поставил его в темный чулан. Воздух здесь слишком старый. Он помнит вещи, которые были до первых храмов.
– Отлично! Просто великолепно! – всплеснул руками Сокка. – Древний воздух, тухлая вода и гигантское чернильное пятно вместо дороги! Аппа, дружище, разворачивайся! Давай облетим эту лужу по краешку!
Зубр издал низкий, вибрирующий стон. Огромное животное мотнуло рогатой головой, попыталось заложить левый вираж, но в то же мгновение воздух вокруг корзины задрожал.
Это не было похоже на обычный шквал.
Снизу, из самого сердца клубящегося тумана, поднялся столб странного, плотного вихря. Он не ревел – он шипел, как потревоженная водяная змея, вздымая вверх тонны болотной тины, мелких водяных брызг и длинных плетей свисающего с деревьев мха.
– Держитесь! – закричал Аанг, вскакивая на ноги и хватаясь за поводья. – Нас затягивает!
– Это не природный ветер! – Лин мгновенно вскочила, ее ступни намертво впились в деревянный настил корзины.
Она выбросила вперед обе руки, пытаясь рассечь крутящуюся воронку встречным плоским клином воздуха, но болотный вихрь был слишком тяжелым. Насыщенный миллионами капель взвеси и липкой слизи, он не подчинялся законам чистого высокогорного ветра. Стихия была чужой, вязкой, словно само болото протянуло вверх невидимые растительные щупальца, чтобы сдернуть летающего исполина с небес.
– Воздух… он мокрый! – выдохнула Лин, чувствуя, как давление сжатого потока бьет ее по ребрам, отдаваясь тупой болью в недолеченных костях. – Аанг, помогай снизу!
Они ударили вместе: две струи чистой воздушной магии столкнулись с зеленой пастью смерча, на мгновение разорвав туманную завесу.
Но было поздно.
Хвост Аппы задело тяжелым жгутом лиан, поднятых со дна ураганом. Зубр потерял равновесие, кувыркнулся через правое плечо и с оглушительным плеском, ломая вековые ветви исполинских болотных баньянов, рухнул в черную, затянутую ряской воду.
***
Падение не было жестким, но оно разорвало мир на части.
Когда Лин вынырнула на поверхность, вокруг стояла вязкая, непроницаемая тишина.
Вода была теплой, почти горячей, с привкусом железа и прелого дубового листа. Черная жижа доходила ей до груди. Девушка судорожно вдохнула, отплевываясь от тины, откинула со лба мокрые пряди волос и мгновенно встала на зыбкое дно, нащупывая ступнями переплетенные узловатые корни.
– Аанг?! – позвала она.
Ее голос не полетел над водой. Он ударился о толстые, мохнатые стволы исполинских кипарисов, увешанных густыми бородами серого испанского мха, и заглох в трех шагах, словно его поглотила гигантская влажная губка.
– Катара! Сокка!
Ни звука.
Лишь где-то далеко в тумане с мерным, тяжелым плеском упал в воду перезрелый болотный плод: *бульк…*
Лин замерла, закрыв глаза, и перешла на внутреннее дыхание.
Воздух был неподвижен. Не было ни дуновения. Листья папоротников размером с человеческий рост свисали над водой, не шелохнувшись. Но под водой, под ее босыми ногами, происходило нечто невероятное.
Толстые, узловатые корни деревьев, переплетенные в сплошной подводный ковер, мелко вибрировали. Это не была дрожь земли. Это была пульсация живого тела. Миллионы корней, тянувшихся на десятки миль вокруг, дышали как единое целое, перекачивая черную воду, соединяя каждый лист, каждую болотную лилию, каждую пиявку в чудовищную, бесконечную сеть.
И в этой сети Лин была чужаком.
Она сделала шаг вперед, с трудом вытаскивая ногу из цепкого донного ила. Вода расходилась ленивыми маслянистыми кругами.
Внезапно ее правое предплечье вспыхнуло.
Это не было предупреждением об опасности. Рубец от руки Зуко, погруженный в болотную жижу, засиял из-под мутной воды странным, призрачным красноватым светом. Жар стал сухим, нестерпимо ясным, прожигая воду вокруг себя крошечными пузырьками пара.
Лин остановилась, подняв руку над поверхностью.
С пальцев стекала черная болотная вода, но на коже, точно по контуру пяти пальцев изгнанного принца, плясали крошечные, едва заметные золотые искорки.
– Ты и сюда дотянулся?.. – прошептала она в пустоту тумана.
Ответом был скрип ветвей.
Прямо перед ней, в двадцати шагах среди сплетения корней, белая пелена тумана начала сгущаться, принимая очертания человеческой фигуры.
***
В пятидесяти милях к западу от границы болот, на выжженном полуденным зноем тракте провинции Хэси, стояла невыносимая сушь.
Пыль здесь была цвета тертого кирпича. Она скрипела на зубах, забивалась в складки одежды, превращала пот в грязную бурую корку. По обеим сторонам дороги тянулись заброшенные кукурузные поля: сухие, пожелтевшие стебли шуршали под порывами горячего ветра, словно тысячи бумажных скелетов.
Зуко сидел в тени растрескавшейся глинобитной стены заброшенной караульной вышки, привалившись спиной к шершавому саману.
На нем больше не было серого плаща – плащ пришлось продать три дня назад в бедной деревушке, чтобы купить две горсти ячменя и мазь для сбитых ног дяди. На юноше осталась лишь ветхая холщовая безрукавка с оторванными краями, обнажавшая сухощавые, жилистые плечи, покрытые белыми полосами старых тренировочных шрамов. Отросшие черные волосы, перехваченные узким ремешком на лбу, сосульками висели вокруг лица, скрывая изуродованную половину.
Перед ним на земле сидел генерал Айро.
Старик аккуратно, с бесконечным терпением зашивал суровой ниткой дыру на своем единственном сапоге, используя вместо шила заточенный гвоздь. Его круглое лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, но когда он поднимал взгляд, в нем по-прежнему светилась мягкая, неугасимая теплота.
– До деревни Чин еще полдня пути, племянник, – негромко произнес старик, не отрываясь от работы. – Говорят, там готовятся к празднику. На праздниках люди всегда добрее. Они охотно делятся ритуальными лепешками с теми, кто готов подмести храмовый двор или наносить воды для омовения статуй.
Зуко не ответил.
Он сидел, вытянув длинные ноги, уставившись единственным глазом на свои ладони, лежащие на коленях.
Его правая рука дрожала.
Это началось около часа назад, когда солнце поднялось в зенит. Сначала это было просто ощущение духоты, словно воздух вокруг него внезапно сгустился до состояния кипящей смолы. А затем… пришла вода.
Принц сжал зубы до скрежета.
Он чувствовал это кожей. В глубине его ладони, там, где огненная ци должна была быть чистой, сухой и яростной, словно распахнулись невидимые шлюзы. Влажность. Гнилое дерево. Запах тины и древнего, не знающего солнца мха.
Его легкие судорожно сжались, словно он захлебывался теплой болотной водой, хотя вокруг на мили простиралась лишь иссохшая, потрескавшаяся глина царства Земли.
– Зуко? – Айро отложил сапог и гвоздь. Взгляд генерала мгновенно стал тяжелым и собранным. – Ты бледен. У тебя снова жар?
– Я не болен, – выдохнул юноша, прижимая правую ладонь к груди, пытаясь унять бешеную, рваную пульсацию. – Это… это она.
Старик медленно опустил руки на колени. Он не стал переспрашивать, о ком идет речь. За последние недели имя девушки Воздуха ни разу не было произнесено вслух, но оно висело между ними в каждом молчаливом привале, в каждой заваренной из диких трав чашке кипятка.
– Что ты чувствуешь, племянник?
– Воду, – Зуко зажмурился, его обожженное веко судорожно дернулось. – Слишком много воды, дядя. Она не течет… она стоит на месте. Она гниет. Там темно. И холодно… так холодно, что огонь захлебывается. Ей трудно дышать.
Юноша резко подался вперед, вцепившись пальцами в сухую траву у дороги. Его плечи мелко тряслись:
– Она тонет, дядя. Я чувствую, как ее ци уходит в землю. Я должен…
– Что ты должен, Зуко? – тихо, но сокрушительно твердо спросил Айро. – Встать и побежать на восток? Куда? Через сотни ли вражеской территории, без карты, без денег, без оружия, кроме двух клинков? Искать след ветра среди бескрайних болот?
– Я не могу просто сидеть здесь и чинить сапоги! – вскрикнул принц, вскидывая голову. В его янтарном глазу плеснуло то самое дикое, загнанное пламя, которое Айро так надеялся погасить на Севере. – Ты не понимаешь! Я сам оставил на ней этот след! Я прижег ее своей яростью! Если она погибнет там, в этой жиже… эта метка сгниет вместе с ней!
– Ты думаешь только о своем клейме, Зуко? – Айро поднялся с земли, и в его невысокой, грузной фигуре внезапно проступила стать великого полководца, покорившего стены Ба Синг Се. – Или ты боишься потерять единственный свет, который увидел в тебе человека, а не чудовище?
Слова дяди хлестнули юношу сильнее пощечины.
Зуко замер, открыв рот, воздух со свистом застрял у него в горле. Он сжался, словно готовясь к удару, но удара не последовало.
Айро подошел ближе, опустился на колени прямо в пыль перед племянником и взял его дрожащую, горящую правую руку в свои широкие, мозолистые ладони.
Прикосновение старого мага Огня было другим. В нем не было ярости – лишь глубокое, ровное, как дыхание спящего дракона, тепло.
– В юности, перед осадой столицы Земли, я провел три месяца в горах Четырех Стихий, – негромко заговорил генерал, глядя племяннику прямо в лицо. – Древние мудрецы учили меня: разделение на четыре народа – это иллюзия. Мы все сделаны из одного дыхания. Трава питается водой, земля держит корни, огонь живет воздухом, а воздух рождается из тепла земли. Когда два человека сталкиваются так, как столкнулись вы с этой девочкой… границы стихий стираются.
– Я не хочу быть связанным с врагом, – глухо выдавил Зуко, хотя пальцы его бессознательно сжались вокруг ладони дяди.
– Она больше не враг тебе, Зуко. И ты знаешь это лучше, чем кто-либо во всех четырех народах. Твое пламя больше не принадлежит твоему отцу. Оно нашло воздух, который не боится его жара. Но сейчас ты не можешь помочь ей кулаками или мечами.
– А чем я могу помочь?! – в отчаянии выкрикнул юноша.
– Дыши, – просто ответил Айро, закрывая глаза. – Согрей ее, Зуко. Если она в холоде и тьме… не дай своему огню погаснуть здесь. Пусть твое пламя станет для нее маяком. Даже сквозь сотни ли тины и пепла.
Зуко замер.
Он посмотрел на свои руки. Медленно, преодолевая сопротивление воспаленного разума, он выпрямил спину, опустил плечи и сделал глубокий, размеренный вдох.
Вдох – из самой глубины живота, как учил дядя в раннем детстве на террасах Дворца Солнца.
Выдох – ровный, чистый поток тепла, уходящий в кончики пальцев.
Жар в ладони перестал колоть болью. Он успокоился, превратившись в ровное, упрямое сияние крошечного уголька, спрятанного под слоем теплой золы.
***
В сердце Великого Болота туман расступился.
Лин стояла по пояс в воде, не шевелясь. Перед ней, на гигантском узловатом корне, поднимавшемся из черной жижи, стоял человек.
Сначала ей показалось, что это монах Гьяцо.
Сердце девушки пропустило глухой, болезненный удар: та же желто-оранжевая накидка послушника, те же четки из сандалового дерева на запястье, та же теплая, морщинистая улыбка в уголках глаз…
– Наставник?.. – сорвалось с ее пересохших губ.
Фигура сделала шаг вперед по скользкой древесине. Но стоило туману качнуться от ее дыхания, как монашеские одежды пошли рябью, осыпаясь сухими серыми хлопьями пепла. Шафран обратился в багрянец. Четки рассыпались, звякнув о воду ржавыми звеньями цепей.
Перед ней стоял Зуко.
Но это был не тот оборванный мечник с диким взглядом, с которым она рассталась в цистерне Омашу.
Фигура на корне была окутана мерцающим, призрачным пламенем. Левая половина лица юноши была залита свежей, дымящейся кровью, из разорванного глаза текло жидкое золото, а с обнаженных плеч свисали тяжелые железные оковы, уходящие концами глубоко в черную трясину.
– Ты оставила меня, – произнес призрак.
Голос не принадлежал Зуко. Это был хор сотен голосов: треск горящих балок Южного храма, глухой грохот прессов Омашу, свист рассекающих воздух гарпунов.
– Ты назвала меня ветром, маг Воздуха, – продолжал призрак, медленно поднимая руки в цепях. – Но ветер не может жить в огне. Огонь пожирает его. Посмотри на меня. Я сгорел. Мой отец забрал мою плоть, а ты забрала мой покой. Зачем ты разбудила меня, если все равно ушла за своим Аватаром?
Лин смотрела на него, не отводя взгляда.
Ее металлические глаза оставались абсолютно спокойными, хотя вода вокруг ее бедер начала закручиваться мелкими, тревожными вихрями.
– Ты ненастоящий, – тихо произнесла она.
– А что здесь настоящее? – призрак шагнул ближе, зависнув прямо над поверхностью воды. От его ног поднимался едкий пар. – Эти мертвые деревья? Твоя потерянная жизнь? Твой столетний сон? Ты прячешься за спиной двенадцатилетнего мальчика, Аэлин. Ты делаешь вид, что ты его наставница, его щит. Но ты просто боишься признать, что ты одна. Все, кого ты любила, обратились в пыль. А тот единственный, кто коснулся твоей души в этом веке… проклят своим родом на вечные скитания.
Призрак протянул к ней руку. Пальцы его были раскалены добела:
– Иди ко дну, Лин. Болото помнит все. Оно смоет огонь. Оно заберет память. Здесь нет боли. Здесь нет пепла.
Лин медленно подняла правую руку.
Ее пальцы коснулись призрачной ладони.
Но вместо ожидаемого жара она почувствовала лишь холод болотного тумана. Пустоту. Иллюзию, сотканную древними корнями, питающимися чужим страхом и тоской.
– Ты ошибся, морок, – негромко, но с той же нечеловеческой твердостью, что расколола уверенность генерала Фонга, сказала девушка.
Она сжала пальцы.
Воздух между ее ладонью и призраком мгновенно уплотнился, превращаясь в лезвие абсолютного вакуума.
– Настоящий Зуко не просит пощады, – произнесла Лин, глядя в пылающие глазницы видения. – Он не носит цепей своего отца с гордостью. Он рубит их собственными мечами. И он никогда… слышишь меня, призрак? Никогда не скулит о покое. Его огонь болен, но он дерется за каждый вдох.
Она сделала резкий, хлесткий выдох.
Волна сжатого воздуха сорвалась с ее ладони, рассекая туманную фигуру пополам.
Призрак не вскрикнул – он распался на сотни серых туманных клочьев, которые закружились над черной водой и растаяли среди свисающего мха.
В то же мгновение рубец на ее запястье отозвался.
Это не было иллюзией.
Сквозь тысячи миль, сквозь толщу тумана, сквозь ядовитые испарения болот до нее докатилась чистая, теплая, упрямая волна.
Кто-то там, далеко на пыльном тракте, сделал глубокий вдох. И этот вдох отозвался в ее венах золотым, живым теплом, разгоняя болотную сырость, согревая замерзшие пальцы.
Лин глубоко вздохнула, наполняя легкие воздухом.
Она больше не пыталась бороться с болотом. Она закрыла глаза и прислушалась к корням под ногами.
*«Мы все сделаны из одного дыхания…»*
Слова древнего учения монахов всплыли в памяти так отчетливо, словно наставник Гьяцо только что произнес их, сидя на краю террасы.
Болото не было врагом. Оно было просто гигантским живым существом, которое запуталось в собственных воспоминаниях. Деревья держали воду, вода кормила мох, мох укрывал корни. Все было связано.
И если она была магом Воздуха, то воздух жил даже здесь – в каждом пузырьке болотного газа, в промежутках между листьями ряски, в порах гигантской коры.
Девушка развела руки в стороны, мягко присела в воде и резко выпрямилась, выбрасывая восходящий поток не вверх, а кругом по поверхности.
Водная гладь дрогнула.
Тонкая, прозрачная волна чистого воздуха прокатилась по омуту, сдувая белесый туман, ломая иллюзии, открывая взгляду просвет между кронами исполинских деревьев.
В полусотне шагов впереди, запутавшись в гигантских переплетениях корней древесного исполина, сидели Аанг, Катара и Сокка.
***
– Я говорю вам, она была там! – отчаянно жестикулировал Аанг, стоя на широком узловатом корне гигантского баньяна, занимавшего, казалось, половину горизонта.
Мальчик весь промок, его желтый балахон потемнел от тины, но глаза сияли лихорадочным, испуганным восторгом.
– Девочка в белом платье! С веером и широким поясом! И она смеялась! А рядом с ней был летающий кабан! Она стояла прямо на воде, Катара! Она не проваливалась!
– Аанг, милый, это просто болотные газы, – устало вздохнула Катара, выжимая край подола. Лицо девушки Воды было заплаканным, глаза покраснели. – Мне… мне тоже показалось, что я видела маму. Она стояла там, за ивами… звала меня по имени. Но это был просто мох.
– А мне мерещился жареный окорок с хрустящей корочкой! – угрюмо буркнул Сокка, сидевший на корточках с мечом наголо, подозрительно оглядывая кусты папоротника. – И, клянусь духами, этот окорок пытался укусить меня за ногу! Это место проклято! Здесь даже деревья шевелятся, когда на них не смотришь!
– Деревья шевелятся, потому что они живые, Сокка, – раздался спокойный голос из-за занавеса лиан.
Ветви папоротника разошлись, и на корневище легко, без единого всплеска ступила Лин.
Она шла босиком, подол ее туники был мокрым, но лицо оставалось безупречно чистым. Ни следа страха, ни капли усталости.
– Лин! – Аанг бросился к ней, едва не поскользнувшись на мшистой коре, и крепко обнял ее за пояс, уткнувшись лбом в плечо. – Ты цела! Мы потеряли тебя, когда Аппа упал! Я звал, но туман… он не пускал звук!
– Я слышала тебя, Аанг, – девушка мягко положила руку ему на затылок, перебирая пальцами короткие волоски. – Болото играет с разумом тех, кто не умеет слушать.
Катара поднялась на ноги, внимательно глядя на подругу:
– Ты тоже видела кого-то? Свое прошлое?
Лин помолчала секунду.
Ее взгляд скользнул по бесконечным зарослям баньяна, уходящим во мрак, затем опустился на собственное правое запястье. Лиловый рубец под кожей был спокоен. Он отдавал мягким, мерным теплом, словно верный пес, свернувшийся клубком у ног хозяина в морозную ночь.
– Прошлое мертво, Катара, – тихо ответила девушка Воздуха. – Болото пыталось показать мне пепел. Но пепел больше не имеет власти над живыми.
Она повернулась к Аангу:
– Расскажи мне про девочку с кабаном.
Мальчик моргнул, отстраняясь:
– Ты… ты веришь мне? Сокка сказал, что у меня галлюцинации от болотной лихорадки!
– Я верю ветру, – ответила Лин, указывая на колоссальный ствол баньяна, вздымавшийся в центре болота на сотни футов, словно целая деревянная гора. – Это дерево – сердце этих земель. Его корни оплетают весь континент. Если ты видел здесь кого-то… это было не привидение из прошлого. Это было эхо будущего.
– Будущего?.. – переспросил монах.
– Буми велел тебе искать того, кто слушает землю, – продолжала Лин, и в ее серых глазах зажглись искорки холодного понимания. – Того, кто умеет ждать. Та девочка… она стояла на земле так, словно сама была камнем?
– Да! – горячо воскликнул Аанг. – Она не шевелилась! Вокруг нее кружился туман, но она стояла неподвижно, босиком на корнях, и земля под ее ногами казалась тверже гранита! А на ее поясе был герб… летающий кабан на зеленом шелке!
– Герб рода Бейфонг, – подал голос Сокка, почесывая затылок рукоятью ножа. – Погодите-ка… Я видел этот символ в свитках, когда мы изучали дворянские дома царства Земли. Семья Бейфонг – богатейшие вельможи в провинции Гаолин!
– Гаолин… – выдохнула Катара, переглянувшись с братом. – Зуко сказал нам идти в Гаолин!
Повисла короткая, гулкая тишина.
Лишь капли влаги срывались с исполинских листьев, мерно отсчитывая секунды покоя.
– Зуко знал? – тихо спросил Аанг, глядя на сестру снизу вверх.
– Зуко не знал про девочку, – ответила Лин. – Но он знает свою империю. Он знает, куда еще не дотянулись железные клешни его отца. А болото просто соединило точки на карте.
Она повернулась к востоку, туда, где за стеной тумана начинались чистые воды, выводящие из трясины на твердую землю:
– Нам пора найти Аппу. Нас ждут в Гаолине.
***
Вечер опустился на сухие холмы провинции Хэси внезапно, принеся долгожданную прохладу.
Зуко сидел на ступенях полуразрушенного алтаря духов земли на окраине заброшенной деревни.
Перед ним горел маленький, аккуратно сложенный костерок. Юноша не использовал кремни: одно короткое, выверенное движение пальцев – и сухие кукурузные рыльца занялись ровным, чистым, золотистым пламенем без единой струйки черной копоти.
Айро сидел напротив, блаженно прихлебывая горячую воду, настоянную на горьких сушеных кореньях.
– Твое дыхание изменилось, Зуко, – заметил старик, ласково глядя на племянника поверх глиняной плошки. – В нем больше нет надрыва. Ты дышишь животом,