← Назад к обзору

Тень

Тьма в золотой клетке

Тьма для Пака Чимина никогда не была просто отсутствием света. Она была живым существом — вязким, холодным киселем, который сдавливал легкие и заставлял прислушиваться к каждому шороху. Но самым страшным в этой тьме был не холод, а звук тяжелых шагов, эхом отдающийся от мраморного пола их огромного, безжизненного дома.

Чимин сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в шелковую простыню. Его глаза, подернутые белесой дымкой, бессмысленно смотрели в пустоту. Он слышал, как внизу хлопнула входная дверь. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, ударяясь о ребра, словно пойманная птица.

Брак по расчету. Сделка между двумя влиятельными семьями, в которой Чимин был лишь разменной монетой, дефектным товаром, который нужно было выгодно пристроить. Его отец был рад избавиться от обузы, а Чон Чонгук... Чонгуку нужна была послушная кукла, на которой можно было вымещать скопившуюся за день ярость.

Шаги приближались. Чимин сжался, пытаясь стать как можно меньше.

Дверь спальни распахнулась с оглушительным грохотом. Запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом крепкого виски и холодного ночного воздуха, мгновенно заполнил комнату.

– Ты почему еще не в постели? – Голос Чонгука прозвучал низко и угрожающе.

Чимин вздрогнул, его губы задрожали.

– Я... я ждал тебя, Чонгук-и, – прошептал он, стараясь, чтобы голос не слишком сильно дрожал.

– Ждал он, – Чонгук усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли тепла. – Посмотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Это была его любимая издевка. Чонгук подошел вплотную, и Чимин почувствовал исходящий от него жар. Грубые пальцы впились в подбородок омеги, вздергивая его лицо вверх.

– Ах, я забыл, – в голосе Чонгука сквозило ядовитое притворство. – Ты же у нас бесполезный калека. Твои глаза — просто украшение, не так ли?

– Пожалуйста, – выдохнул Чимин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Не надо...

– Что «не надо»? – Чонгук резко отпустил его, так что Чимин едва не упал обратно на кровать. – Мне надоел твой вечно жалкий вид. Ты выглядишь так, будто я тебя пытаю.

– Но ты... – Чимин осекся, не смея закончить фразу.

– Что я? – Послышался звук расстегиваемой пряжки ремня. Металлический лязг отозвался в ушах Чимина набатом. – Договаривай, Чимин-и.

Чимин задрожал всем телом. Он слышал, как кожаный ремень с тихим свистом покинул шлевки брюк. Этот звук он узнал бы из тысячи. Это был звук его личного ада.

– Пожалуйста, Чонгук, я ничего не сделал! – Чимин сполз с кровати на колени, пытаясь нащупать руками ноги мужа. – Я весь день сидел тихо, я... я даже не выходил из комнаты!

– Именно, – Чонгук наотмашь ударил ремнем по спине Чимина, даже не дав тому закончить.

Вскрик боли разорвал тишину спальни. Чимин упал на пол, прижимаясь лицом к холодному паркету. Тонкая ткань ночной рубашки не была защитой.

– Ты бесполезен, – Чонгук нанес второй удар, пришедшийся на предплечье. – Ты не можешь даже встретить меня нормально. От тебя нет никакого толка, кроме как...

Третий удар пришелся по бедрам. Чимин зашелся в рыданиях, его пальцы скребли по полу, пытаясь найти опору, спрятаться, исчезнуть.

– Молю тебя, хватит! – закричал он, захлебываясь слезами. – Хватит, прошу! Мне больно!

– Боль — это единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живым, куколка, – прорычал Чонгук.

Он отбросил ремень в сторону и, схватив Чимина за волосы, рывком поднял его на ноги. Чимин вскрикнул от резкой боли в коже головы, его руки судорожно вцепились в запястья Чонгука.

– Ты принадлежишь мне, – прошептал Чонгук прямо в его губы, обдавая запахом алкоголя. – Каждая твоя слеза, каждый твой шрам — всё это моё. Ты понимаешь?

– Понимаю... – прохрипел Чимин, задыхаясь. – Пожалуйста, отпусти...

– Отпустить? – Чонгук злобно рассмеялся и толкнул его обратно на кровать. – Мы еще не закончили.

Чимин попытался отползти, но Чонгук навалился сверху, придавливая его своим весом к матрасу. Слепой юноша чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он не видел занесенной руки, не видел выражения лица своего мучителя — он только чувствовал. Чувствовал страх, чувствовал тяжесть, чувствовал неизбежность.

– Чонгук, не надо, я прошу тебя, – Чимин отчаянно мотал головой, волосы разметались по подушке. – Не сегодня, мне так плохо...

– Ты будешь делать то, для чего тебя сюда привезли, – отрезал Чонгук.

Его руки были повсюду — грубые, не знающие жалости. Ткань ночной рубашки с треском порвалась. Чимин зажмурился, хотя это и не имело смысла. В его мире и так всегда была ночь, но сейчас эта ночь наполнялась агонией.

– Пожалуйста... – это был последний шепот, прежде чем Чонгук заткнул его рот грубым поцелуем, больше похожим на укус.

Всё, что последовало за этим, превратилось для Чимина в размытый кошмар. Боль в теле смешивалась с болью в душе. Он чувствовал себя грязным, сломанным, вещью, которую используют и выбрасывают. Чонгук не был нежен. Он брал то, что считал своим по праву, не обращая внимания на тихие всхлипы и мольбы, которые Чимин уже не мог сдерживать.

Каждое движение причиняло страдание. Чимин кусал губы до крови, чтобы не кричать, но слезы предательски катились из незрячих глаз, впитываясь в подушку. Он чувствовал, как синяки от пальцев Чонгука расцветают на его бледной коже.

Когда всё закончилось, Чонгук тяжело поднялся с кровати. Чимин слышал, как он приводит себя в порядок, как шуршит одежда.

– Завтра приедут твои родители на ужин, – холодно произнес Чонгук, застегивая запонки. – Надень что-нибудь с высоким воротом и длинными рукавами. Если я увижу хоть одну слезу при них — ты пожалеешь, что вообще родился на свет.

Чимин не ответил. Он лежал неподвижно, свернувшись калачиком, обхватив себя руками.

– Ты меня слышал? – Чонгук подошел к кровати и сильно сжал его плечо, как раз там, где остался след от ремня.

– Слышал... – едва слышно отозвался Чимин. – Я всё сделаю...

– Хороший мальчик.

Дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина. Но эта тишина не приносила облегчения. Чимин лежал в темноте, которую он не мог победить. Он протянул руку, пытаясь нащупать край одеяла, чтобы укрыться от холода, который шел изнутри.

Его пальцы наткнулись на что-то холодное на полу. Ремень.

Чимин отдернул руку, словно обжегся. Он забился в угол кровати, прижимая колени к груди. В его голове все еще звучал голос Чонгука, а тело помнило каждый удар, каждое грубое прикосновение.

– Почему? – прошептал он в пустоту. – За что?

Ответа не было. Только тьма, которая теперь казалась ему единственным другом. Она не била его, не кричала на него. Она просто была рядом, скрывая его позор и его шрамы от мира, которому не было до него дела.

Чимин знал, что завтра наступит новый день. Он наденет красивую одежду, скроет синяки под слоем пудры и будет мило улыбаться родителям, делая вид, что он счастлив в этом браке. Он будет играть свою роль идеальной, послушной куклы.

Потому что у кукол нет глаз, чтобы видеть правду. И у кукол нет голоса, чтобы просить о помощи.

Он медленно погрузился в тяжелый, тревожный сон, зная, что завтра всё повторится снова. Тот же страх, те же шаги в коридоре, та же невыносимая темнота, в которой Чон Чонгук был единственным богом и единственным палачом.

Утро не принесло света. Только осознание того, что он всё ещё жив. И это была самая жестокая шутка судьбы.

Чимин сел на кровати, его тело отозвалось резкой болью в каждой мышце. Он осторожно коснулся своего лица. Кожа была сухой от слез.

– Чимин-а? – Голос экономки, раздавшийся после тихого стука в дверь, заставил его вздрогнуть. – Господин Чон просил передать, что завтрак подан в малую столовую. Он ждет вас через пятнадцать минут.

– Спасибо, госпожа Ким, – Чимин постарался придать голосу твердость. – Я сейчас спущусь.

Он встал, пошатываясь, и побрел к ванной комнате, ведя рукой по стене. Он знал этот маршрут наизусть — десять шагов до двери, пять шагов до раковины.

Включив холодную воду, он начал умываться, пытаясь смыть с себя ощущение чужих рук. Но это было невозможно. Грязь была не на коже, она была под ней, в самой крови.

Когда он спустился в столовую, Чонгук уже сидел за столом, просматривая новости в планшете. Чимин слышал шелест страниц и звон чайной ложки о фарфор.

– Садись, – коротко бросил Чонгук, даже не подняв головы.

Чимин нащупал стул и осторожно опустился на него. Перед ним поставили тарелку, запах омлета вызвал тошноту, но он заставил себя взять вилку.

– Твой отец звонил утром, – сказал Чонгук, и Чимин замер. – Он очень доволен нашим союзом. Сказал, что я — лучшее, что могло случиться с таким, как ты.

Чимин крепче сжал вилку. Пальцы побелели.

– Он так сказал? – голос подвел его, сорвавшись на шепот.

– Именно. Так что не вздумай сегодня вечером испортить ему настроение своими кислыми минами. Ты должен сиять, Чимин. Ты — мое украшение. Мой трофей.

– Я постараюсь, – ответил Чимин, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает.

– Ты не постараешься, ты сделаешь, – Чонгук встал, подошел к нему со спины и положил руки на плечи.

Чимин непроизвольно сжался, ожидая удара, но Чонгук лишь наклонился и запечатлел холодный поцелуй на его макушке.

– Вечером приедет стилист. Он приведет тебя в порядок. Я хочу, чтобы ты был безупречен.

– Хорошо, Чонгук-и.

Когда шаги мужа стихли, Чимин отложил вилку. Еда застряла комом в горле. Он сидел в тишине столовой, окруженный роскошью и богатством, которые были для него лишь декорациями в тюрьме.

Он был слеп. Он был добр. Он был пуглив. И он был абсолютно, безнадежно одинок в этой золотой клетке, где хозяин не знал слова «милосердие».

Впереди был долгий вечер лицемерия, а за ним — очередная ночь боли. И Чимин знал, что у него не хватит сил бороться. Он просто будет плыть по течению этой тьмы, пока она окончательно не поглотит его, оставив лишь пустую оболочку, которую Чонгук так гордо называл своим мужем.