Тень и Неполноценный
Шах королю на черной воде
Морской туман над Иокогамой не рассеивался — он оседал на поржавевших баржах, смешивался с угольной пылью и холодной мелкой моросью, превращая береговую линию в размытый серый набросок. До рассвета оставалось не больше часа. В этот предрассветный час город казался вымершим: ни огней патрульных катеров, ни привычного гула портовых кранов. Только глухой, мерный плеск черной маслянистой воды о бетонные сваи волнореза.
Рин остановилась у края технического пирса, скрытая густой тенью накренившегося портового погрузчика. Она привычным движением поправила козырек черной кепки, убирая под него выбившуюся мокрую прядь. Раненое плечо, стянутое тугой повязкой под пальто, глухо пульсировало, напоминая о себе при каждом глубоком вздохе, но боль была полезной — она держала сознание в идеальном фокусе, не позволяя накатившей усталости взять верх.
Дадзай стоял в шаге позади нее, привалившись спиной к ржавому контейнеру с полустертой маркировкой. Его пальто промокло насквозь, но он, казалось, вовсе не замечал холода. Тонкие пальцы, обмотанные свежими бинтами, вертели в руках крошечный наушник защищенной радиосвязи.
– До внешнего рейда чуть больше мили, – тихо произнес он, вглядываясь сквозь серую хмарь в сторону залива. Там, едва различимый даже для наметанного глаза, темнел массивный, угловатый силуэт старого угольного сухогруза. Ни единого ходового огня. Корабль-призрак, бросивший якорь на нейтральной полосе. – Волнорез оборудован четырьмя автоматическими пулеметными турелями крупного калибра. Русская военная модификация, система наведения по тепловому контуру и датчикам движения. Они срежут любой катер еще на подходе к мелководью.
– А радары? – спросила Рин, не оборачиваясь. Ее синие глаза, почти черные в предутренних сумерках, методично сканировали бетонную косу, уходившую в море на полкилометра.
– Два импульсных сканера на вышке старого маяка, – Дадзай щелкнул языком. – Федор не экономит на технике. Если система зафиксирует приближение объекта размером крупнее чайки, сработает тревога, и наш дорогой вирусолог Александр прыгнет в спасательную капсулу раньше, чем Ацуши-кун успеет расчесать свою тигриную шерсть.
– Значит, никакой техники, – подытожила Рин. – Только слепая зона.
– Только ты, Рин-тян.
Дадзай подошел ближе. Настолько близко, что тепло его дыхания коснулось ее шеи, влажной от холодного тумана. Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, провел по здоровому правому плечу, поправляя воротник ее пальто. В этом жесте не было его обычной театральности — лишь сдержанная, глухая тревога, которую он изо всех сил старался замаскировать небрежной ухмылкой.
– Ты уверена, что рука выдержит? Чуя не умеет бить аккуратно, даже когда просто разминается.
– Рука слушается, – ровно ответила Рин. – Моя способность не в мышцах, Осаму. Тени не имеют веса. Им не больно.
– Зато больно тебе, – он на мгновение задержал ладонь на ее плече, и сквозь плотную ткань пальто Рин почувствовала, как сжались его пальцы. – Помни: тебе не нужно вступать в бой на самом судне. Твоя задача — волнорез. Сними турели, ослепи датчики, обеспечь высадку этих двух несносных мальчишек. Как только они окажутся на палубе — уходи в тень. Не лезь внутрь трюма.
Рин повернула голову, встречая его взгляд из-под козырька.
– Ты боишься Достоевского?
Дадзай криво усмехнулся. В его карих глазах блеснул холодный, расчетливый огонь — пламя человека, для которого весь этот кошмар был лишь очередной партией на бесконечной доске.
– Я боюсь скуки, Рин. А Федор — единственный за последние годы противник, который заставляет меня думать быстрее, чем мне хотелось бы. Но он играет без правил. Он не понимает ценности человеческих привязанностей, потому что считает их грязью, подлежащей очищению. И именно поэтому он будет бить по тому, что я не смогу отдать на заклание ради победы.
– Я не слабая фигура на твоей доске, Дадзай. Я умею защищаться.
– Я знаю, – его голос упал до едва различимого шепота. Дадзай наклонился и коснулся сухими, теплыми губами ее виска, чуть выше линии бинтов. – Но я слишком долго искал тебя по всей Европе, чтобы позволить какому-то больному русскому сектанту забрать тебя обратно в небытие.
Рин почувствовала, как в груди что-то сжалось — туго, сладко и одновременно болезненно. Год разлуки, сотни километров пустых европейских автобанов, серые вокзалы и холодные гостиницы — все это растворилось в одной секунде, смытое прикосновением его бинтованных пальцев.
– Береги себя, Осаму, – сказала она, отступая на полшага назад и разрывая контакт. – Если ты попадешься в его ловушку, я не стану вытаскивать тебя второй раз.
– Какая бессердечная женщина, – рассмеялся Дадзай, пряча руки в глубокие карманы плаща и мгновенно возвращая себе маску беспечного детектива. – Ну ступай. Время пошло. У нас сорок две минуты до того, как вирус войдет в терминальную фазу.
Рин коротко кивнула.
Она сделала шаг вперед — прямо в серую, стелющуюся по пирсу дымку тумана.
«Танец в кругу теней».
Тень под ее ногами дрогнула, раскрылась, словно черная шелковая пасть, и поглотила ее силуэт без единого всплеска. Там, где только что стояла живая девушка из плоти и крови, осталась лишь темная узкая полоса, быстро скользнувшая по бетонному парапету в сторону уходящего в залив волнореза.
Дадзай остался стоять на пирсе. Улыбка медленно сползла с его лица, уступив место ледяной, мертвенной сосредоточенности. Он вставил наушник в ухо и прижал палец к кнопке вызова.
– Анго. Перехват частоты завершен?
– Дадзай? – раздался из динамика усталый, трескучий голос правительственного советника. – Системы связи Портовой мафии перегружены. Чуя вернулся в штаб и требует у Коё санкцию на ковровые бомбардировки сектора Агентства. Если мы не снимем вирус в ближайший час, правительство введет войска.
– Пусть Накахара попьет вина и успокоится, – холодно бросил Дадзай. – Мальчики уже на воде?
– Катер Ацуши и Акутагавы вышел из устья реки пять минут назад. Они перегрызутся еще до того, как доберутся до борта сухогруза.
– Не перегрызутся, – отрезал Дадзай, глядя на темную гладь залива. – Им обоим есть что терять. А дорогу им расчистит тот, кто не знает промаха.
***
Бетонная коса волнореза была скользкой от тины и морской пены. Волны с глухим рокотом разбивались о массивные волноломные тетраподы, вздымая к черному небу брызги соленой воды. Ветер здесь дул с открытого моря — злой, пронизывающий, пахнущий надвигающимся штормом.
Рин скользила сквозь тень монолитного парапета, не касаясь подошвами бетона.
Для внешнего наблюдателя это выглядело бы как игра утреннего света: узкая черная лента, перетекающая от одной каменной расщелины к другой, быстрее ласточки, бесшумнее ночной совы. Но внутри этой формы Рин контролировала каждое микродвижение. Раненое левое плечо горело, отзываясь на перегрузку при переходе из трехмерного пространства в плоскость мрака, но она держала дыхание ровным, отсчитывая метры.
Триста метров до основания маяка.
Двести.
Сто.
На верхушке старой восьмигранной башни, сложенной из серого гранита, мерно вращались две радиорелейные тарелки. Чуть ниже, на металлической площадке технического балкона, были установлены тяжелые турели — спаренные стволы тридцатимиллиметровых автоматических орудий, выкрашенные в матовый серый цвет. Их оптические датчики, тускло мерцавшие красными инфракрасными линзами, методично прочесывали водную гладь, деля сектор обстрела на четыре равных квадрата.
Рядом, в тени аппаратной будки, находились двое. Наемники Достоевского. Судя по характерным позам и теплой экипировке с капюшонами — стрелки прикрытия.
Рин вынырнула из тени за секунду до того, как луч сканера пересек сектор парапета.
Она материализовалась прямо на вертикальной железной лестнице, ведущей на смотровую площадку маяка. Ни звука металла, ни скрипа петель. Ее пальцы в тонкой черной коже намертво вцепились в холодную перекладину, правая рука метнулась вперед, пальцы сложились в характерный жест кукловода.
– Танец в кругу теней: Шелк бездны.
Тень от массивного металлического купола маяка, которую отбрасывал слабый свет восточного горизонта, ожила. Она не просто вытянулась — она расслоилась на сотни тончайших, прочнее титановой нити жгутов.
Один из наемников, державший в руках бинокль ночного видения, внезапно замер. Он не успел даже открыть рот, чтобы предупредить напарника: черная петля захлестнула его горло, натянувшись до предела, и сдернула с площадки в глухой проем шахты маяка. Ни крика, ни звука падения — мрак на дне шахты поглотил его тело, смягчив удар и мгновенно лишив сознания нехваткой кислорода.
Второй стрелок среагировал профессионально. Он не стал оглядываться — упал на одно колено, вскидывая укороченный автомат и направляя ствол в сторону движения.
Но Рин уже была над ним.
Она спрыгнула с верхней перекладины лестницы, ее длинные черные волосы хлестнули по воздуху, черная кепка осталась плотно надвинутой на лоб. В падении она не использовала оружие. Ее правая нога в тяжелом армейском ботинке опустилась точно на ствольную коробку автомата, впечатывая оружие в рифленый настил балкона. Металл хрустнул.
Прежде чем наемник успел выхватить боевой нож, Рин провела короткий, выверенный удар основанием ладони в нижнюю челюсть снизу вверх. Голова мужчины мотнулась назад, зубы клацнули, и он осел на мокрый металл, проваливаясь в глубокий сон.
– Минус два, – тихо выдохнула Рин, припадая на одно колено.
Левое плечо обожгло острой, простреливающей болью. Повязка промокла — свежая кровь проступила сквозь бинты и ткань водолазки темным пятном. Рин сжала зубы, пережидая приступ тошноты, вызванный резким выбросом адреналина.
Времени не было.
Она подошла к турелям. Автоматика уже зафиксировала постороннее присутствие на площадке — спаренные стволы дернулись, сервоприводы взвыли, разворачивая тяжелое железо в ее сторону. Красный глаз оптического прицела уставился ей прямо в грудь.
– Слишком медленно, – холодно произнесла Рин.
Она не стала ломать орудия физически — это вызвало бы взрыв боекомплекта и детонацию лент, что неизбежно привлекло бы внимание сухогруза.
Рин опустила ладонь прямо на мокрый настил у основания турели. Черная тень от ее собственного тела взметнулась вверх, словно ожившая ртуть, и хлынула внутрь охлаждающих кожухов, оптических блоков и ствольных коробок обоих орудий. Мрак заполнил мельчайшие зазоры между шестеренками, проник в платы микропроцессоров и намертво застыл, кристаллизуясь в абсолютную твердость.
Сервоприводы захрипели, запахло паленой изоляцией. Электроника турелей вспыхнула коротким замыканием и окончательно ослепла.
Рин выпрямилась, достала из внутреннего кармана трофейный коммуникатор и нажала кнопку передачи.
– Периметр чист. Коридор открыт.
Секунду в эфире стояло шипение статических помех, а затем раздался голос Дадзая — спокойный, тягучий, словно он наблюдал за шахматной партией из теплой гостиной:
– Превосходная работа, госпожа детектив. Наши юные дарования входят в зону высадки. Будь добра, присмотри за ними с высоты. Дети нынче такие нервные, того и гляди сломают себе шею о чужой борт.
Рин подошла к краю смотровой площадки и посмотрела вниз, на серую рябь залива.
Сквозь клочья тумана, рассекая воду сдавленным рокотом глушеного мотора, несся небольшой надувной катер с жестким дном. На его носу, вцепившись побелевшими пальцами в леерное ограждение, стоял Накаджима Ацуши. Его светлые волосы промокли, глаза горели лихорадочной решимостью, а пальцы правой руки уже начинали трансформироваться, обрастая полосатым тигриным мехом и смертоносными когтями.
На корме, неподвижный, как могильный памятник, сидел Акутагава Рюноске. Черные полы его плаща трепетали на штормовом ветру, словно сложенные крылья летучей мыши. Он не смотрел на Ацуши, он смотрел только вперед — на приближающуюся громаду угольного сухогруза. Рашомон вокруг его плеч вибрировал, готовый в любую долю секунды разорвать стальной борт судна в клочья.
Новый Двойной Черный.
Рин смотрела на них сверху вниз, и на ее бесстрастном лице промелькнула тень горькой памяти. Четыре года назад на таких же катерах, под таким же ледяным дождем к чужим берегам подходили другие двое. Дадзай и Накахара. С той же лютой, не знающей пощады ненавистью друг к другу, которая в бою превращалась в абсолютную непобедимость.
История повторялась. Те же методы, те же пешки, тот же кукловод, оставшийся на берегу.
Внезапно Рин насторожилась.
На палубе сухогруза, у самого основания грузовой стрелы, что-то блеснуло. Тонкий, едва уловимый отблеск линзы оптического прицела крупнокалиберной снайперской винтовки. Стрелок лежал на мостике, скрытый брезентовым тентом, и брал в перекрестье голову Ацуши. Расстояние было идеальным для верного выстрела. Мальчишка-тигр на быстро идущем катере не успел бы среагировать на пулю, летящую быстрее скорости звука.
– Не успеете, – прошептала Рин.
Расстояние от маяка до мостика сухогруза составляло добрых четыреста метров. Слишком далеко для прямого удара тенью. Ее предел физического контроля над плотным мраком заканчивался на сотне метров.
Но над заливом висели тяжелые свинцовые тучи, а внизу простиралась черная, маслянистая вода.
Рин сорвала с головы кепку, зажав ее в зубах, чтобы освободить обе руки. Черные волосы взметнулись на ветру, закрывая обзор, но глазам Рин не нужен был свет. Она закрыла их.
«Танец в кругу теней: Черный мост».
Она прыгнула со смотровой площадки маяка прямо в пустоту.
Двадцать метров свободного падения навстречу острым гранитным тетраподам и бушующим волнам. Обычный человек разбился бы в лепешку.
Но за метр до удара о камни тело Рин распалось. Она не ударилась о воду — она вошла в собственную тень, которая скользнула по глади залива, используя рябь волн как бесконечную череду черных зеркал. Это было за гранью человеческой анатомии: давление, скорость, смещение пространственных пластов. Ее раненое плечо взорвалось такой болью, словно в него загнали раскаленный штырь, но сознание оставалось кристально чистым.
Снайпер на мостике сухогруза уже положил палец на спусковой крючок. Его дыхание замерло на полувыдохе. Прицельная сетка легла точно между глаз белобрысого юнца на катере.
В следующее мгновение тень за спиной снайпера поднялась вертикальной стеной.
Из черного провала прямо на мокрый металл палубы шагнула Рин.
Ее появление было бесшумным, как вздох умирающего. Прежде чем стрелок успел понять, почему изменилась температура воздуха за его затылком, каблук Рин опустился на казенную часть винтовки, вбивая ствол в палубный настил. Пуля ушла в ржавое железо, выбив фонтан рыжих искр.
Снайпер попытался перекатиться, выхватывая пистолет, но Рин не дала ему шанса. Теневой кнут, сорвавшийся с кончиков ее пальцев, захлестнул его запястье, выворачивая сустав с сухим щелчком. Второй удар — короткий, безжалостный тычок двумя пальцами в основание шеи — оборвал сознание наемника.
Мужчина обмяк.
Рин шумно, хрипло втянула ртом соленый воздух, пошатнувшись. Перед глазами на секунду поплыли темные круги. Перемещение сквозь водную тень на такое расстояние стоило ей колоссальных сил. Она оперлась здоровой рукой о фальшборт, сплюнула кровь с прикушенной губы и снова натянула кепку на мокрые волосы, пряча лицо под козырьком.
Снизу раздался грохот.
Катер врезался в борт сухогруза у грузового люка номер два.
Черные лезвия Рашомона взметнулись вверх, словно гигантские челюсти доисторического чудовища, взрезая трехсантиметровую судовую сталь, как мокрую бумагу. В образовавшуюся брешь метнулась полосатая тень — Ацуши с ревом тигра ворвался внутрь нижних отсеков, круша переборки и сметая охрану. Следом за ним, кашляя в кулак и волоча за собой тяжелые полы черного плаща, неторопливо шагнул Акутагава.
Но прежде чем скрыться в недрах трюма, Рюноске внезапно замер.
Его серые, холодные глаза метнулись вверх, к капитанскому мостику. Сквозь туман и морось он увидел силуэт девушки в черном пальто, стоявшей у поручней над поверженным снайпером.
На бледном лице Акутагавы промелькнуло сложное, почти болезненное выражение. Удивление, смешанное с застарелым, въевшимся в подкорку страхом перед теми временами, когда Дадзай и эта молчаливая девица решали, кому жить, а кому гнить в безымянных могилах портовой зоны.
– Куроха-сан, – едва слышно сорвалось с его губ.
Рин не ответила. Она лишь медленно опустила руку, указывая пальцем в глубь трюма — туда, где по данным разведки скрывался вирусолог Пушкин. Приказ без слов. В точности так, как это делалось четыре года назад в подвалах штаб-квартиры Мафии.
Акутагава сжал зубы, его плащ взметнулся черными шипами, и он без оглядки шагнул в темную пасть корабля, следуя за звуками тигриного рыка и автоматных очередей.
Штурм начался.
***
На верхней палубе воцарилась странная, неестественная тишина.
Где-то глубоко внизу, в машинном отделении, глухо ухали взрывы, визжала разрываемая сталь, слышались панические крики на русском и визг перепуганного Пушкина, пытавшегося спасти свою шкуру бегством по узким трапам. Новый Двойной Черный делал свою работу — методично, яростно и неотвратимо.
Но здесь, наверху, воздух замер.
Рин медленно повернулась спиной к борту. Ее рука в перчатке опустилась на рукоять тяжелого боевого ножа, закрепленного на бедре под пальто.
Из надстройки капитанской рубки донеслась музыка.
Не военный марш, не звуки тревожной сирены. Чистая, пронзительно-печальная мелодия виолончели. Бах. Сюита номер пять до-минор. Звук лился из старого кассетного магнитофона, стоявшего прямо на деревянном столе штурманской рубки.
Дверь рубки была приоткрыта.
– Какая безупречная пунктуальность, госпожа детектив, – раздался из полумрака каюты мягкий, вкрадчивый голос с легким славянским акцентом.
Рин не сделала ни шага вперед, но тени вокруг ее ног напряглись, превращаясь в частокол из невидимых кольев.
– Достоевский.
– Он самый, – из дверного проема показалась фигура в белом пальто с меховой оторочкой и неизменной белой шапке-ушанке.
Федор выглядел удивительно спокойным. На его бледном, аскетичном лице с тонкими, почти девичьими чертами играла слабая, снисходительная улыбка. Фиолетовые глаза, глубокие и мутные, как замерзшая болотная вода, внимательно изучали Рин с ног до головы, задерживаясь на раненом плече и козырьке черной кепки.
В руках он не держал оружия. Только тонкие четки из темного дерева, которые он медленно перебирал бледными длинными пальцами.
– Я много слышал о вас, Куроха Рин, – негромко произнес Федор, останавливаясь в трех метрах от нее. – «Черный ферзь» Портовой мафии. Единственный клинок, который Осаму Дадзай держал при себе не для защиты, а для того, чтобы помнить о собственной смертности. Поразительно. Я полагал, вы все еще скрываетесь в Берлине, пытаясь убежать от того греха, которым пропитана ваша кровь.
– Мой грех — это мое личное дело, Достоевский, – ее голос звучал монотонно, как метроном. – Твои люди внизу проиграли. Пушкин будет взят живым через пять минут. Вирус будет снят. Твой план провалился.
Федор тихо, искренне рассмеялся. Звук был мягким, почти ласковым, но от него по спине Рин пробежал неприятный холодок.
– План? Моя дорогая, вы действительно думаете, что убийство двух ничтожных лидеров этой маленькой восточной провинции было моей конечной целью?
Он сделал шаг в сторону, подходя к фальшборту и глядя на просыпающийся горизонт. На востоке узкая полоса неба окрасилась в грязно-багровый цвет — цвет свежей венозной крови.
– Этот вирус — всего лишь лакмусовая бумажка. Проверка того, насколько глубоко гниль способностей поразила души людей. Посмотрите на этот город. Достаточно было одной крошечной бактерии, чтобы так называемые защитники справедливости и хваленые стражи порядка вцепились друг другу в глотки, как бешеные собаки на помойке. Способности — это проклятие человечества. Первородный грех, возведенный в абсолют. И я очищу этот мир от скверны, даже если мне придется сжечь его дотла.
– Ты сумасшедший фанатик, – спокойно констатировала Рин, не ослабляя хватки на рукояти ножа. – И ты стоишь на открытой палубе без прикрытия. Я могу перерезать тебе горло тенью раньше, чем твои четки упадут на пол.
– Можете, – легко согласился Федор, повернув к ней голову. Его фиолетовые глаза сверкнули странным, гипнотическим блеском. – Но вы этого не сделаете.
– Почему же?
– Потому что вы знаете, как работает моя способность, – он мягко улыбнулся. – Точнее... вы догадываетесь. «Преступление и наказание» не прощает прямого насилия. Любой, кто коснется моей жизни с намерением убить, разделит со мной это наказание в ту же секунду. Вы ведь не хотите умереть прямо сейчас, Рин? Не тогда, когда вы только что вернулись к нему.
Рин замерла. Теневые колья у ее ног задрожали, повинуясь ее внутренней борьбе.
Дадзай предупреждал ее: *«Не трогай Федора. Что бы он ни говорил, как бы близко ни стоял — не прикасайся к нему физически и не бей способностью на поражение. Его способность активируется через контакт с грехом убийства. Предоставь его мне»*.
Она глубоко вздохнула, отпуская рукоять ножа.
– Ты прав. Я не стану тебя убивать.
– Какая похвальная сдержанность, – Федор чуть склонил голову. – Впрочем, вы и не смогли бы. Наша партия здесь окончена. Сухогруз заминирован в трех точках ниже ватерлинии. Через четыре минуты этот ржавый гроб пойдет на дно вместе со всеми секретами и документами. Ваш тигр и пес мафии успеют вытащить Пушкина на палубу — я не стану им мешать. Пусть снимут вирус. Пусть празднуют свою маленькую, иллюзорную победу.
– А ты?
– А я ухожу, – Федор указал пальцем в сторону кормы.
Там, скрытый плотной пеленой тумана, покачивался на волнах небольшой гидросамолет на поплавках, пришвартованный к техническому трапу. Винты уже медленно вращались на малом ходу.
– Но прежде чем мы расстанемся, – Достоевский полез во внутренний карман своего белого пальто и вытащил небольшой предмет. – Передайте это Осаму. Скажите, что это подарок от старого друга в честь его неизбежного падения.
Он бросил предмет на палубу между ними.
Тяжелая металлическая флеш-карта звякнула о ржавое железо, прокатилась пару сантиметров и замерла у ног Рин.
– Что это? – спросила она, не опуская взгляда.
– Координаты книги, – тихо, с пугающей торжественностью произнес Федор. – Той самой страницы, ради которой Гильдия стерла половину этого города, ради которой Мори Огай продал свою честь, а ваше драгоценное Агентство потеряло директора. Передайте Дадзаю: если он хочет спасти Йокогаму от следующего шага, ему придется прийти за мной в одиночку. Туда, где свет не рождает теней.
Федор отступил к трапу рубки. Его фигура словно начала растворяться в утреннем тумане, теряя четкость контуров.
– Прощайте, госпожа детектив. Надеюсь, вам понравится вкус той победы, которую вы сегодня вырвали из моих рук. Он всегда отдает пеплом.
Он развернулся и легкой, неслышной походкой направился к кормовому трапу.
Рин не стала преследовать его. Внизу, в трюме, раздался торжествующий рев тигра, за которым последовал визгливый крик: «Сдаюсь! Сдаюсь, черт бы вас побрал, я сниму способность! Только уберите этого пса!»
Сигнал победы.
Рин медленно опустилась на одно колено и подобрала с мокрой палубы металлическую флешку. Металл был ледяным, пахнущим морем и горьким миндалем.
В кармане ее пальто зажужжал коммуникатор.
Она поднесла прибор к уху, не поднимаясь с колен.
– Осаму?
– Рин-тян, – голос Дадзая звучал непривычно тихо, на заднем фоне слышался шум полицейских сирен и глухой рокот моторов приближающихся правительственных вертолетов. – Как обстановка на воде?
– Пушкин взят. Мальчики справились, – Рин посмотрела в сторону кормы, где шум авиационного двигателя гидросамолета уже удалялся в сторону открытого моря, растворяясь в плотной облачности. – Федор ушел. Он оставил сообщение. И координаты.
На том конце провода повисла долгая, тяжелая пауза. Слышно было только мерное, спокойное дыхание Дадзая.
– Он знал, что мы придем, – наконец произнес он. – Он всегда знает на ход вперед. Но главное сделано. Фукудзава-доно и Мори-сан выживут. Город устоял.
– Какой ценой, Дадзай?
– Ценой нескольких разбитых носов и пары сломанных ребер у Ацуши, – в его голос вернулась привычная, чуть насмешливая легкость, но Рин слишком хорошо знала его, чтобы не услышать за ней смертельную усталость. – Ты цела?
Рин провела пальцами по мокрому козырьку своей кепки, затем посмотрела на багровый рассвет, пробивающийся сквозь рваные края штормовых туч. Боль в плече притупилась, сменившись тяжелым, тягучим теплом.
– Цела, – ответила она. – Я на сухогрузе. Здесь заложена взрывчатка, корабль тонет. Мы забираем Пушкина и отходим на катере в сторону верфей.
– Встретимся в офисе, – сказал Дадзай. – Куникида уже нашел кофеварку в руинах соседнего кафе и грозится написать отчет на сорок страниц о недопустимости применения гравитационного оружия в черте города. Тебе стоит это увидеть, Рин-тян. Это зрелище исцеляет любые раны.
– Скоро буду, Осаму.
– Не задерживайся. Я не умею пить плохой кофе в одиночестве.
Связь оборвалась коротким щелчком.
Рин спрятала коммуникатор в карман, поднялась на ноги и поправила пальто. Из люка второго трюма уже выбирались Ацуши, тащивший за шкирку дрожащего, рыдающего Пушкина, и Акутагава, чей черный плащ был изодран в клочья, но взгляд горел торжеством победителя. Они переглянулись — дико, враждебно, готовые сцепиться в любую секунду, но страх перед Дадзаем и присутствие Рин на палубе держали их в узде.
– Шевелитесь, – холодно бросила им Рин, надвигая кепку на глаза. – Судно идет ко дну через три минуты. На катер, живо.
Мальчишки не посмели спорить.
Рин подошла к фальшборту и посмотрела на далекие, вздымающиеся к утреннему небу башни Йокогамы. Солнце наконец пробило завесу тумана, заливая город холодным, золотистым светом. Длинные тени от небоскребов легли на залив, пересекая черную воду ровными, строгими линиями.
Война за вирус «Каннибализм» была окончена. Лидеры двух великих организаций выжили, хрупкий баланс сил был сохранен ценой нечеловеческого напряжения.
Но на доске уже начиналась новая партия. Более темная, более страшная, где ставкой был не просто один город, а весь существующий миропорядок.
Рин сжала в кармане холодную флешку Достоевского.
Она вернулась в этот город, чтобы найти саму себя, а нашла войну. Она бежала от человека, чье присутствие лишало ее покоя, но вернулась к нему, потому что только рядом с его светом ее собственные тени обретали смысл.
– Ну что ж, – шепнула она утреннему ветру, и на ее бледных губах впервые за долгие месяцы появилась едва заметная, слабая улыбка. – Посмотрим, чей ход будет следующим.
Тень за ее спиной взметнулась черным парусом, подхватывая ее тело, и Рин легко скользнула вниз, навстречу реву мотора уходящего катера, навстречу разрушенному, но живому городу. Навстречу ему.