Твоя любовь так красива
Вся вселенная у твоих ног
Актовый зал Академии искусств утопал в ароматах свежих белых лилий, типографской краски новеньких дипломов и волнительного студенческого трепета. Солнечные лучи июньского полудня пробивались сквозь высокие стрельчатые окна, расчерчивая паркет золотыми полосами.
Для Чимина этот день стал триумфом.
Когда ректор со сцены торжественно объявил его имя, зал взорвался аплодисментами. Чимин поднимался по ступеням легко, с той врожденной грацией, которая за последние годы наполнилась абсолютным достоинством и уверенностью в себе. Его дипломный проект — масштабная серия авторских иллюстраций к философской сказке о ветре и море — был признан лучшей выпускной работой десятилетия. Крупнейшие европейские издательства уже прислали свои предварительные контракты, мечтая заполучить молодого иллюстратора в свои ряды.
Но куда больше, чем официальное признание комиссии, внимание всего выпуска приковывал сам Чимин.
В своей свободной шелковой мантии с лавандовым подбоем, с золотистыми шелковистыми волосами, обрамлявшими сияющее фарфоровое лицо, омега выглядел как небожитель, случайно спустившийся к смертным. Его карамельно-персиковый аромат — чистый, теплый, без единой фальшивой ноты — мягко заполнял пространство, заставляя окружающих завороженно задерживать дыхание.
И каждый присутствующий в этом зале знал: за спиной этого хрупкого гения стоит несокрушимая скала.
Шепотки за спиной Чимина не смолкали ни на минуту. Сокурсники, преподаватели, гости церемонии — все смотрели на него со смесью благоговейного восторга и глухой, жгучей зависти. В кулуарах Академии о Чимине слагали легенды. Все знали, что этот омега живет в самом роскошном пентхаусе столицы, что в лучших бутиках Чхондам-дона перед ним распахивают двери посреди ночи, а закрытые аукционы снимают мировые шедевры ради одного его капризного взгляда.
Многие омеги отдали бы душу, чтобы оказаться на его месте. Альфы из влиятельнейших семей Сеула кусали локти, понимая, что этот солнечный мальчик навсегда останется для них недосягаемой звездой. Ведь сердце Чимина безраздельно принадлежало человеку, чье имя гремело на первых полосах мировых финансовых изданий.
Когда Чимин сошел со сцены, сжимая в руках бархатную папку с отличием, тяжелые дубовые двери в конце зала распахнулись.
В помещении мгновенно воцарилась благоговейная, почти благочестивая тишина. Студенты инстинктивно расступились, освобождая широкий проход.
Чонгук не любил публичных студенческих сборищ, но сегодня он не мог не прийти. Альфа появился в сопровождении двух бесшумных телохранителей, которые вежливо остались у входа, давая своему боссу пространство. Чонгук выглядел безупречно, пугающе величественно: черный приталенный костюм от итальянских портных, белоснежная сорочка, расстегнутая на верхнюю пуговицу, и длинное пальто из тончайшей шерсти, небрежно наброшенное на широкие плечи. Его темные глаза, обычно холодные и расчетливые на заседаниях совета директоров, при взгляде на Чимина вспыхнули таким неистовым, слепым обожанием, что у наблюдавших за этой сценой омег перехватило дыхание.
В руках Чонгука алел невероятный, огромный букет редчайших французских пионовидных роз — тяжелых, благоухающих медом и утренней росой.
– Чонгук-и! – звонкий, счастливый голос Чимина разбил оцепенение зала.
Забыв о светских приличиях, о торжественной мантии и сотнях завистливых взглядов, омега буквально сорвался с места. Он преодолел расстояние между ними в несколько быстрых шагов и с разбегу бросился в раскрытые объятия альфы.
Чонгук перехватил букет в одну руку, а второй легко, играючи подхватил Чимина за талию, приподнимая над полом и прижимая к своей груди. Густой, пьянящий кедровый феромон альфы мгновенно накрыл омегу спасительным куполом, сплетаясь с персиковой сладостью в единое, неделимое целое.
– Ты пришел... – выдохнул Чимин в горячую шею альфы, осыпая ее быстрыми поцелуями. – Ты же был на бирже в Токио утром!
– Я обещал, что буду рядом, когда ты получишь диплом, – низкий, бархатный голос Чонгука мягко вибрировал в груди. Он бережно опустил омегу на ноги, но рук с его талии не убрал, открыто демонстрируя всему залу свое непререкаемое право. – Мой личный самолет развивает неплохую скорость, персик. Никакие миллиардные контракты не стоят того, чтобы пропустить твой главный день.
Чонгук вручил ему розы, заставив Чимина счастливо охнуть от их веса и аромата, а затем наклонился и при всех запечатлел на мягких, припухших губах омеги долгий, нежный поцелуй. По залу прокатилась волна сдавленных вздохов. Зависть вокруг них была осязаемой, густой, но Чимину не было до нее никакого дела. Он купался в этой любви, как в теплом океане.
– Поздравляю с окончанием, господин дипломированный мастер, – Чонгук тепло улыбнулся, смахивая пальцем светлую прядь со лба Чимина. – А теперь пойдем. Твой выпускной подарок не поместился в этот зал.
– Подарок? – Чимин капризно и очаровательно округлил глаза. – Еще один? Чонгук-а, ты же вчера подарил мне ту старинную гравюру семнадцатого века!
– Это была мелочь, – отмахнулся альфа, переплетая свои пальцы с маленькой ладонью омеги и увлекая его к выходу под сотнями провожающих взглядов. – Настоящий подарок ждет на улице.
Когда они спустились по парадной лестнице Академии и вышли во внутренний закрытый двор, Чимин замер как вкопанный, прижав ладонь к губам.
Прямо посреди брусчатки стоял великолепный, хищный спортивный автомобиль — новейший Porsche 911 в эксклюзивном кузове цвета жемчужного перламутра, отливающего на солнце нежно-розовым золотом. На капоте сверкал огромный белый шелковый бант. Возле машины стоял личный ассистент Чонгука, который при их появлении почтительно поклонился и протянул альфе футляр.
– Ты... ты шутишь? – Чимин перевел ошарашенный взгляд с машины на Чонгука. – Это... мне?
Чонгук открыл футляр, доставая из него миниатюрный ключ, инкрустированный белым золотом, и вложил его в дрожащую ладошку омеги.
– Ты успешно сдал на права в прошлом месяце, персик, – спокойно, словно речь шла о коробке конфет, произнес Чонгук. – Салон обтянут кожей твоего любимого кремового оттенка, там установлена лучшая акустическая система для твоей классической музыки, а под капотом — мотор, который довезет тебя до твоей новой загородной студии за пятнадцать минут.
– Чонгук-и! – Чимин взвизгнул, роняя букет на руки подоспевшему ассистенту, и снова повис на шее альфы, осыпая его лицо безумными, восторженными поцелуями. – Ты невозможный! Ты сумасшедший! Она же стоит целое состояние!
– Для тебя у меня нет понятий стоимости, – Чонгук тихо рассмеялся, крепко прижимая счастливого омегу к себе. – Всё, о чем ты просишь, и всё, о чем ты даже не успеваешь подумать, уже принадлежит тебе. Я положил весь этот город к твоим ногам, Чимини. Но город — это слишком тесно для нас двоих.
Чимин чуть отстранился, лукаво сощурив глаза-полумесяцы:
– Слишком тесно? И что же задумал мой идеальный альфа на этот раз?
Чонгук загадочно усмехнулся, доставая из кармана пальто два тисненых конверта из плотной бумаги.
– Садись за руль, водитель. Мы едем в аэропорт Инчхон. Наш борт уже заправлен.
– Куда? – ахнул Чимин.
– Во Францию, – Чонгук коснулся губами его виска. – Ты столько лет мечтал увидеть долину Луары и рисовать старинные замки на закате. Пора исполнять детские сказки.
***
Франция встретила их мягким, пьянящим теплом середины июня.
После шумного, сияющего Парижа, где Чонгук выкупил для Чимина целый этаж исторического отеля с видом на Сену и устроил для него закрытый ночной тур по Лувру только для них двоих, личный вертолет перенес их на юг — в самое сердце Прованса.
Чонгук не стал снимать стандартные президентские люксы. Альфа выкупил в полную собственность старинное шато шестнадцатого века, расположенное на вершине живописного зеленого холма. Поместье окружали бескрайние лавандовые поля, уходящие за горизонт лиловыми волнами, вековые оливковые рощи и террасные сады, в которых цвели тысячи сортов роз.
Вечер третьего дня в шато выдался волшебным.
Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая французское небо в фантастические оттенки расплавленного янтаря, пурпура и нежной карамели. Воздух был напоен ароматом нагретой солнцем земли, лаванды, сухого белого вина и цветущего жасмина.
Чимин стоял на открытой беломраморной террасе шато, опираясь на резные перила. На нем были свободные белые льняные брюки и тонкая шелковая рубашка нежно-персикового цвета, расстегнутая на груди. Вечерний бриз ласково трепал его золотистые волосы. Омега держал в руке бокал искрящегося шампанского и завороженно смотрел на раскинувшуюся внизу долину. Он чувствовал себя героем прекрасного сна, из которого не хотелось просыпаться.
Сзади послышались тихие, уверенные шаги.
Знакомое, родное тепло кедрового феромона мягко окутало террасу. Сильные, горячие руки легли Чимину на талию со спины, притягивая его ближе к широкой, надежной груди. Чонгук положил подбородок на плечо омеги, шумно выдыхая ему в шею.
– О чем ты думаешь, персик? – тихо спросил альфа, оглаживая ладонью тонкий бок Чимина.
– О том, что я самый счастливый омега во всей вселенной, – Чимин откинул голову на плечо Чонгука, прикрыв глаза от абсолютного блаженства. – Знаешь, я смотрел на эти лавандовые холмы и вспомнил наш песчаный пляж в Пусане. Тот августовский вечер, когда нам было по восемнадцать. Помнишь? Я рыдал у тебя на руках, кричал, что никуда не поеду, что взрослая жизнь разрушит всё, что у нас есть...
Чонгук тихо, бархатно усмехнулся, его губы коснулись чувствительной мочки уха омеги.
– Помню. Ты был таким упрямым, капризным ребенком. Грозился выбросить краски и запереться дома.
– А ты уже тогда всё решил за нас двоих, – Чимин повернулся в кольце его рук, заглядывая в любимые, глубокие глаза, в которых отражалось закатное золото. – Ты подал мои документы в Академию. Ты терпел мои истерики в Сеуле. Ты выгнал меня обратно в Пусан, когда я чуть не сломал свою судьбу, но сам оформил мне академ, чтобы спасти мое будущее... Чонгук-а, ты отдал мне столько сил. Ты создал для меня этот сказочный мир своими собственными руками.
– Я обещал защищать тебя, Чимини, – серьезно ответил Чонгук, и в его взгляде вспыхнула та самая бездонная, вечная глубина, которая заставляла сердце Чимина биться чаще с пятилетнего возраста. – Защищать от невзгод, от бедности, от чужой зависти. И от твоих собственных страхов. Все эти годы я работал без сна, покорял вершины и строил эту империю только с одной целью: чтобы мой персик никогда ни в чем не нуждался. Чтобы ты мог творить, улыбаться и быть счастливым.
Чимин трогательно шмыгнул носом, чувствуя, как к глазам подступают сладкие, очищающие слезы:
– Ты избаловал меня до безумия. Мне завидует весь Сеул. А я просто люблю тебя... Больше этой жизни люблю.
Чонгук не ответил сразу.
Он мягко забрал хрустальный бокал из пальцев омеги и поставил его на кованый столик рядом. Вечерний ветер стих, словно природа затаила дыхание перед чем-то великим и неминуемым. На террасе шато вспыхнули сотни спрятанных в листве крошечных теплых фонариков, превращая старинный балкон в парящий над лавандовыми холмами остров света.
Чонгук сделал шаг назад.
Чимин моргнул, не понимая, почему альфа отстранился. Но в следующую секунду сердце омеги замерло, пропустив оглушительный удар.
Чонгук медленно, с благоговейной торжественностью опустился перед ним на одно колено.
Один раз в жизни Чонгук уже стоял перед Чимином на коленях — в тот страшный декабрьский вечер в маленькой сеульской квартире, когда в отчаянии умолял омегу не бросать учебу. Тогда это была мука, боль и сломленный крик о помощи.
Сегодня всё было иначе.
Сегодня перед Чимином склонялся могущественный, непобедимый правитель своего мира — добровольно отдавая свою корону, свою душу и свою судьбу в маленькие, теплые руки единственного омеги.
Чонгук достал из кармана брюк футляр из темно-синей сафьяновой кожи и открыл его.
Внутри, на белом шелке, покоилось кольцо невероятной, неземной красоты. Тончайшая платиновая ветвь, усыпанная россыпью чистейших бриллиантов, бережно оплетала редчайший розовый бриллиант фантазийной огранки — цвета спелого, нежного персика на рассвете. Камень горел внутренним огнем, переливаясь в свете закатного солнца.
Чимин судорожно втянул воздух, прижимая обе ладони к щекам. Его глаза расширились, а по фарфоровой коже покатились первые, хрустальные слезы безграничного шока и восторга.
– Чимин, – голос Чонгука звучал глубоко, бархатно, но в нем слышалась та самая трепетная, мальчишеская дрожь, которую альфа не мог скрыть. – Тринадцать лет назад на пусанской набережной ты взял меня за руку и сказал, что боишься темноты. Я пообещал тебе тогда, что стану твоим светом. Все эти годы я дышал тобой. Ты — мое вдохновение, моя единственная слабость и моя самая несокрушимая сила. Я покорил для тебя этот мир, но без тебя этот мир — просто груда холодного камня и пустых цифр.
Чонгук поднял на него глаза, полные преданности, способной свернуть горы:
– Пак Чимин. Мой капризный, талантливый, драгоценный персик. Согласен ли ты разделить со мной мою жизнь до самого последнего вдоха? Согласен ли ты стать моим мужем?
В долине стояла абсолютная, благословенная тишина. Лишь где-то далеко внизу шелестели оливковые деревья.
Чимин не выдержал. Он издал сдавленный, счастливый всхлип и, не заботясь о том, как это выглядит, упал на колени прямо на мраморный пол террасы — лицом к лицу со своим альфой. Омега обхватил мужественное, идеальное лицо Чонгука своими маленькими ладонями, осыпая его поцелуями: лоб, щеки, плотно сжатые губы.
– Да! – задыхаясь от слез счастья, кричал Чимин прямо в его губы. – Да, Чонгук-и! Тысячу раз да! Я согласен! Я всегда был твоим, с самого первого дня!
Чонгук сдавленно выдохнул — звук, полный такого облегчения и экстатического триумфа, словно он выиграл самую главную битву в своей жизни.
Дрожащими от переполнявших его чувств пальцами альфа извлек кольцо из футляра и бережно, благоговейно надел его на безымянный палец Чимина. Платина идеально обняла тонкую фалангу, а розовый камень вспыхнул на руке омеги так естественно, будто всегда был частью его тела.
Чонгук не дал ему опомниться. Он подхватил Чимина на руки, поднимаясь с колен, и прижал его к себе так крепко, что затрещал тонкий шелк. Альфа впился в сладкие, соленые от слез губы Чимина глубоким, требовательным, всепоглощающим поцелуем, запечатывая их клятву перед лицом засыпающего французского неба.
Чимин стонал ему в рот, обвивая шею альфы руками, полностью растворяясь в терпком, надежном кедре, чувствуя, как холодный бриллиант приятно холодит кожу на затылке Чонгука.
Зависть осталась где-то далеко — за тысячи километров, в душных аудиториях и светских гостиных Сеула. Здесь, на вершине прованского холма, существовала лишь абсолютная, вечная гармония двух душ, прошедших сквозь капризы детства, слезы взросления и огонь испытаний.
Чонгук оторвался от его губ лишь тогда, когда у обоих перехватило дыхание. Он прижался своим лбом ко лбу Чимина, глядя в его сияющие глаза-полумесяцы.
– Теперь ты навсегда мой, – прошептал альфа, нежно стирая мокрые дорожки со щек омеги. – Мой муж. Мой Пак Чимин.
– Чон Чимин, – с очаровательной, гордой улыбкой поправил его омега, обвивая пальцами сильное плечо альфы. – Привыкай к этому, господин Чон. Отныне и навеки — Чон Чимин.
Чонгук замер на секунду, а затем его лицо озарила самая счастливая, яркая улыбка, обнажившая очаровательные кроличьи зубки — та самая улыбка пусанского мальчишки, которую Чимин полюбил всем сердцем много лет назад.
Альфа подхватил омегу на руки, словно величайшую драгоценность мира, и понес его с террасы в залитые мягким светом покои старинного шато.
Над Провансом вспыхивали первые яркие звезды. Впереди их ждала долгая, яркая, полная грандиозных выставок, великих побед и детского смеха жизнь. Жизнь, в которой больше не было места слезам и страхам. Ведь когда за твоей спиной стоит тот, кто готов положить к твоим ногам целую вселенную, сказка никогда не заканчивается — она лишь обретает свое истинное, бессмертное начало.