ты моя боль
Трещины на свежем льду
Кэсси дала ей ровно четыре дня.
Она знала Мэдди Перез так, как знают анатомию застарелого шрама: помнила каждую неровность, каждый триггер, каждую смену настроения. Мэдди жила импульсами, яркими и разрушительными, как бенгальские огни. Она загоралась мгновенно — желанием купить туфли, отомстить обидчику, перекрасить комнату в кроваво-красный или вернуть то, что посчитала несправедливо отнятым. Но огонь всегда требовал топлива. Если топлива не было, Мэдди быстро становилось скучно. Она вздыхала, закатывала подведенные глаза и шла дальше, оставляя за собой выжженное поле.
Поэтому Кэсси убеждала себя: нужно просто переждать.
Стиснуть зубы, не смотреть на трибуны и кататься. Делать перекидные, заходить на тройной сальхов, падать на жесткое бедро, сдирая кожу сквозь тонкие лосины, подниматься и снова скользить. Лед был честным. Если ты падаешь — больно тебе, и винить некого. Это было в тысячу раз проще, чем запутанный лабиринт чужих ожиданий, в котором Кэсси блуждала последние три года.
Но на пятый день Мэдди снова сидела на трибунах.
И на шестой. И в следующее воскресенье, когда на арене отключили половину ламп из-за экономии, и промозглый полумрак пах пылью и замерзшей водой. Мэдди сидела в длинном шерстяном пальто цвета темного шоколада, с неизменным стаканчиком в руках, и просто смотрела. Она не кричала, не язвила, не пыталась подойти к бортику во время проката. Ее взгляд ощущался физически — тяжелый, липкий, раскаленный, прожигающий спину Кэсси между лопаток.
Это сводило с ума хуже любых скандалов.
К концу второй недели нервы Кэсси сдали.
Она сорвала вращение, конек предательски вильнул на выезде, и она с глухим стуком рухнула на лед, проехавшись коленями по крошке. Боль обожгла суставы, но Кэсси даже не поморщилась. Она зажмурилась, уперлась ладонями в ледяную корку и сделала хриплый, судорожный вдох. В ушах звенело от усталости.
Наверху раздался шорох ткани, затем — знакомый, размеренный стук каблуков по металлическим ступеням.
– Убирайся, – прошептала Кэсси в пустоту перед собой, еще не открывая глаз.
Шаги затихли у самого борта.
– Ты неправильно держишь плечи на заходе, – раздался сверху спокойный, бархатный голос. – Слишком заваливаешься внутрь. Ты боишься упасть еще до того, как оторвалась ото льда.
Кэсси медленно подняла голову. Мэдди стояла за прозрачным пластиковым заграждением, положив ухоженные руки в кожаных перчатках на поручень. Ее темные волосы падали на плечи идеальной тяжелой волной, губы блестели полупрозрачным блеском, а в темных глазах не было ни капли насмешки. Только странная, пугающая сосредоточенность.
– Ты ничего не понимаешь в фигурном катании, – отрезала Кэсси, с трудом поднимаясь на ноги. Ноги мелко дрожали от усталости, колено пульсировало тупой болью.
– Зато я понимаю в тебе, – парировала Мэдди. Она не отвела взгляд, когда Кэсси подъехала ближе к калитке. – Ты всегда сдаешься за секунду до того, как у тебя начнет получаться. Ждешь, пока кто-нибудь придет и скажет, что ты хорошая девочка.
– Я больше ничего не жду. Ни от кого.
Кэсси толкнула дверцу, шагнула на резиновый мат и натянула чехлы на лезвия. Ей хотелось уйти в раздевалку, запереться там и сидеть в тишине, пока Мэдди не надоест торчать у входа. Но Мэдди не собиралась отставать. Она пошла следом по узкому, тускло освещенному коридору, где гулко отдавался каждый шаг.
– Сколько ты еще будешь здесь сидеть? – не выдержала Кэсси, резко затормозив у дверей раздевалки и повернувшись лицом к лицу с Мэдди. – Чего ты добиваешься? Думаешь, если ты посидишь на трибунах с трагичным видом, я упаду к твоим ногам и расплачусь? Скажу: «О боже, Мэдди, прости меня, давай забудем, как ты обещала убить меня в школьном коридоре»?
– Я не обещала тебя убить, – невозмутимо отозвалась Мэдди, сделав шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до полуметра. – Я сказала, что сотру тебя в порошок. Разница есть.
– Какая к черту разница?!
Кэсси тяжело дышала. Ее грудь ходила ходуном под мокрой от пота олимпийкой. На щеках горели красные пятна, несколько светлых прядей выбились из хвоста и прилипли к вискам. Она выглядела растрепанной, злой и до безумия настоящей. Без тонны пудры, без наигранной детской улыбки, без желания понравиться.
Мэдди замерла, разглядывая ее. Ее собственный пульс предательски участился.
– Разница в том, Касс, что ты все еще дышишь, – тихо произнесла Мэдди. В ее голосе внезапно пропал весь сарказм, оставив лишь хриплую, оголенную глубину. – И я тоже. Мы обе пережили эту катастрофу. Так какого хрена мы ведем себя как два призрака?
– Потому что мы и есть призраки! – выкрикнула Кэсси, и ее голос эхом раскатился по бетонным стенам коридора. – Той нас больше нет, Мэдди! Ты уничтожила меня, я растоптала тебя. Мы сделали друг другу все самое худшее, на что только способны люди, которые называли себя лучшими подругами. Зачем тебе это? Зачем ворошить то, что сгнило?
– Потому что ничего не сгнило, черт возьми! – Мэдди впервые повысила голос, сокращая последний шаг между ними.
Она резко вскинула руку и схватила Кэсси за запястье. Хватка была крепкой, почти болезненной. Кожа Мэдди сквозь тонкую перчатку казалась обжигающе горячей на фоне ледяного тела Кэсси.
Кэсси дернулась, но Мэдди не отпустила.
– Пусти меня, – выдохнула Кэсси, но в голосе не было прежней жесткости — лишь растерянность, перемешанная со вспыхнувшим страхом.
– Не пущу, – Мэдди притянула ее руку чуть ближе к своей груди, заставляя Кэсси почувствовать, как бешено и тяжело колотится ее сердце. – Ты думаешь, это каприз? Думаешь, мне нечем заняться по вечерам, кроме как мерзнуть на вонючем катке на окраине города?
– Да! – Кэсси упрямо вскинула подбородок, хотя в ее огромных голубых глазах заблестели слезы злой беспомощности. – Потому что ты эгоистка, Мэдди! Тебе стало скучно без свиты. Тебе нравилось, как я смотрела на тебя, нравилось чувствовать себя королевой! Ты поболела своей гордостью, поняла, что одной быть хреново, и решила вернуть свою любимую собачку. Но я больше не буду твоей тенью. Я научилась жить одна. Слышишь? Мне никто не нужен. Ни Нейт. Ни Лекси. Ни ты.
– Ты врешь, – шепотом ответила Мэдди.
Она медленно подняла свободную руку. Пальцы без перчатки — холодные, длинные, с безупречным бордовым маникюром — коснулись щеки Кэсси.
Кэсси вздрогнула так, будто к ее лицу приложили раскаленное железо. Все ее тело окаменело. Она должна была оттолкнуть Мэдди, должна была залепить ей пощечину, развернуться, убежать, запереться на все замки. Но прикосновение было до боли знакомым — и одновременно совершенно чужим.
Мэдди не гладила ее снисходительно, как делала когда-то, когда утешала после очередного бросившего ее мудака. Ее пальцы скользнули по скуле, заправили мокрую прядь за ухо и замерли на шее, чувствуя, как под тонкой белой кожей бьется испуганный, частый пульс.
– Ты врешь, Кэсси, – повторила Мэдди, и ее взгляд опустился на дрожащие губы блондинки. – Ты создана для того, чтобы любить. Ты задыхаешься без этого. Ты выходишь на этот гребаный лед и прыгаешь, пока не разобьешь колени в кровь, только чтобы заглушить тишину в своей голове.
– Прекрати… – прошептала Кэсси. Ее дыхание смешалось с дыханием Мэдди.
– Я видела, как ты катаешься, – Мэдди подалась ближе, так близко, что кончик ее пальто коснулся олимпийки Кэсси. – Ты прекрасна, когда не пытаешься заслужить чью-то подачку. Ты сильная. Ты невероятная. И я схожу с ума от того, что была слепой и не видела этого раньше.
– Мэдди, пожалуйста…
– Что «пожалуйста»? – Мэдди наклонила голову, заглядывая прямо в расширенные, потемневшие зрачки Кэсси. – Скажи мне уйти, и я уйду. Прямо сейчас. Развернусь, сяду в машину и больше никогда не переступлю порог этого места. Скажи, что тебе абсолютно все равно. Скажи, что ты не чувствуешь ничего, когда я стою рядом.
Слова застряли у Кэсси в горле.
Она смотрела на Мэдди — на изгиб ее бровей, на родинку над губой, на темные, почти черные глаза, в которых сейчас не было привычной брони. Там была неприкрытая, голодная жажда. Но это была не жажда мести. И даже не жажда контроля.
Это было что-то другое. Что-то, от чего у Кэсси под ложечкой сладко и мучительно засосало, напоминая то странное, запретное чувство, которое иногда просыпалось в ней в их лучшие ночи: когда они спали в одной кровати, переплетясь ногами, и Мэдди во сне обнимала ее слишком крепко, а Кэсси боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий кокон тепла.
– Почему ты это делаешь? – едва слышно выговорила Кэсси, чувствуя, как горячая слеза все-таки сорвалась с ресниц и обожгла щеку. Палец Мэдди тут же бережно стер влажный след. – Мы же все сломали. Все, Мэдди. Нас разорвало на куски. Прошлое нельзя вернуть.
– К черту прошлое, – выдохнула Мэдди. Ее голос дрожал от сдерживаемой страсти. – Я не хочу возвращать то, что было. То, что было, было дерьмом, в котором мы обе задыхались. Я не хочу быть твоей хозяйкой, Кэсси. И не хочу, чтобы ты была моей тенью.
Она скользнула ладонью на затылок Кэсси, мягко, но властно удерживая ее лицо перед собой.
– Я хочу тебя, – произнесла Мэдди каждое слово с четкостью смертного приговора. – Настоящую. Такую, какая ты сейчас — злую, упрямую, с синяками на коленях и льдом в глазах. Я хочу собрать нас заново. По другим правилам.
– Ты сумасшедшая, – Кэсси покачала головой, но не попыталась вырваться из удерживающих ее рук. – Ты сама не понимаешь, во что играешь. Это не дружба, Мэдди.
– А я хоть раз сказала слово «дружба»?
Воздух в коридоре сгустился до плотности вакуума.
Кэсси затаила дыхание. Сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отдаваясь в висках глухими ударами. Она смотрела на Мэдди и с нарастающим ужасом и необъяснимым, диким восторгом понимала: пути назад действительно нет. То, что тлело между ними годами — под слоями чужих парней, токсичной ревности, школьных сплетен и взаимных обид, — наконец сбросило маски.
– Мы разрушим все окончательно, – прошептала Кэсси, и ее пальцы сами собой, против воли, судорожно вцепились в ткань пальто Мэдди на талии.
– Пускай, – губы Мэдди тронула едва заметная, дерзкая улыбка. Ее дыхание обожгло угол рта Кэсси. – Мы построим новое на пепелище. Ты же феникс, детка. Ты уже воскресла. Теперь моя очередь.
Мэдди медленно, давая Кэсси каждую миллисекунду на то, чтобы отстраниться, наклонилась и прижалась губами к ее щеке — у самого края губ. Это был не поцелуй, но прикосновение получилось настолько интимным, влажным и тягучим, что Кэсси невольно всхлипнула, прикрыв глаза.
Затем Мэдди плавно отстранилась.
Ее рука неохотно соскользнула с шеи Кэсси, оставив на коже ощущение пылающего жара. Мэдди сделала шаг назад, поправляя воротник своего пальто, и ее лицо снова приняло привычное выражение холодной уверенности. Только глаза выдавали бурю, бушевавшую внутри.
– Завтра в шесть, – бросила Мэдди, разворачиваясь к выходу. – И не заваливай плечо на сальхове. Смотреть больно.
Она пошла по коридору, цокая каблуками, не оборачиваясь, уверенная в каждом своем движении.
Кэсси осталась стоять, прислонившись спиной к холодной металлической двери раздевалки. Ее ноги больше не держали — она медленно сползла вниз, опустившись на пол, прямо в коньках, и прижала ладонь к тому месту на щеке, где еще горел след от губ Мэдди.
Она должна была ненавидеть ее. Должна была уехать на другой каток, в другой город, сменить номер, стереть Мэдди Перез из своей памяти навсегда.
Но вместо этого Кэсси сидела в пустом полутемном коридоре, глядя на закрывшуюся за Мэдди дверь, и с ужасом понимала, что завтра ровно в шесть вечера она снова выйдет на лед.
И на этот раз она прыгнет идеально.
Потому что знала: Мэдди будет смотреть.