ты моя боль
Швы и лезвия
Палата пахла физраствором, стерильными бинтами и подступающим безумием.
Хирург с усталым, помятым лицом ушел ровно три минуты назад, оставив после себя аккуратно заправленный листок с выпиской назначений и приговор, звучавший как глухой удар молота по наковальне: кость собрали идеально, титановые спицы встали как родные, ходить она будет без хромоты, но о любых физических нагрузках можно забыть минимум на полгода. Полгода реабилитации, ЛФК, костылей и тупой, ноющей беспомощности.
Шесть. Чертовых. Месяцев.
– Сука! – крик вырвался из горла Кэсси хриплым, сорванным рыком раненого зверя.
Она с размаху швырнула пластиковый стаканчик с водой в стену. Тот отскочил с жалким треском, окатив белую краску веером брызг.
– Кэсси, тише, тебе нельзя дергаться, швы разойдутся! – пискнула молоденькая медсестра, пытаясь перехватить ее руку, в которую был вставлен катетер капельницы.
– Пошла вон! – рявкнула Кэсси, и в ее глазах полыхнуло такое безумное, ядовитое пламя, что медсестра инстинктивно отшатнулась.
Это была не та Кэсси, которая сворачивалась клубочком и заливала подушку слезами всякий раз, когда мир вокруг давал трещину. В ней не осталось ни капли прежней влажной, умоляющей покорности. Анестезия еще мутила рассудок, в висках набатом стучала кровь, но ярость была абсолютно чистой, обжигающей, первобытной.
У нее отобрали лед. Единственное место на всей планете, где она принадлежала только себе. Где не было чужих рук, чужих членов, чужих ожиданий и чувства вины. Кто-то залез в ее раздевалку, взял гребаную отвертку и методично, хладнокровно выкрутил болты на правом лезвии.
– Какая тварь… – Кэсси тяжело задышала, вцепившись пальцами в больничную простыню так, что побелели костяшки. Грудь под тонкой хлопковой сорочкой ходила ходуном. – Я найду его. Клянусь богом, я найду этого ублюдка и эти болты ему в жопу засуну. Без смазки. До самого упора, пока обратно через глотку не полезут!
– Оставьте нас, – раздался из угла тихий, низкий голос.
Медсестра испуганно моргнула, переведя взгляд на темный угол у окна, где на жестком кресле сидела Мэдди. Мэдди даже не шелохнулась — она просто холодно посмотрела на девушку поверх приспущенных ресниц, и этого хватило. Медсестра торопливо выскочила за дверь, прикрыв ее за собой с тихим щелчком.
В палате повисла густая, дрожащая тишина, нарушаемая только мерным писком кардиомонитора и бешеным, рваным дыханием Кэсси.
Мэдди медленно поднялась на ноги.
Она провела в этом гребаном госпитале всю ночь и половину утра. Черное обтягивающее платье помялось, открытые плечи замерзли под кондиционером, волосы спутались, а на скулах остались темные тени от потекшей туши, которую она кое-как стерла бумажными салфетками в туалете. Она выглядела потрепанной, злой и до безумия красивой.
И она смотрела на Кэсси с нескрываемым, жадным восторгом.
Ни слезинки. Ни одной гребаной жалобной слезы. Только зубовный скрежет, раздувающиеся ноздри и обещание кровавой расправы. Мэдди ощутила, как по спине пробежали горячие мурашки. Эта новая Кэсси — ощетинившаяся, опасная, готовая перегрызть горло любому, кто встанет на ее пути, — завораживала ее до дрожи в коленях.
– Не знала, что ты знаешь такие слова, Говард, – с легкой, ленивой усмешкой произнесла Мэдди, подходя ближе к высокой металлической койке.
Каблуки ее сапог глухо ступали по линолеуму.
Кэсси резко повернула голову. Ее светлые волосы растрепались по подушке, на лбу выступила испарина, но взгляд голубых глаз резал острее любого скальпеля.
– А ты что здесь делаешь? – огрызнулась Кэсси, хотя в глубине ее зрачков на долю секунды мелькнуло что-то похожее на облегчение. – Пришла посмотреть на мой триумф? Наслаждаешься зрелищем?
– Конечно, – невозмутимо отозвалась Мэдди, останавливаясь у самого края кровати. – Я обожаю тратить десять часов в приемном покое, питаться блевотным кофе из автомата и угрожать санитарам расправой. Это мое любимое хобби, ты же знаешь.
Кэсси сбилась с ритма дыхания. Ее брови нахмурились.
– В смысле?
– В прямом, – Мэдди опперлась бедрами о край постели, глядя на нее сверху вниз. – Твоя мать с Лекси рыдали на крыльце, как две полоумные идиотки. Тебя увезли с мигалками. Как думаешь, где еще я должна была быть?
– Дома, – тихо, но упрямо буркнула Кэсси, отводя взгляд на свою загипсованную ногу, лежащую на специальном валике. – Или на какой-нибудь вечеринке. Тебе ведь плевать.
Мэдди издала короткий, горький смешок. Она наклонилась вперед, положив ладони по обе стороны от бедер Кэсси, заставляя ту замереть.
– Плевать? – переспросила Мэдди бархатным шепотом, в котором звенела опасная сталь. – Ты серьезно сейчас это сказала?
Кэсси дернулась, пытаясь отодвинуться, но гипс весил тонну, а тело слушалось с трудом.
– Мэдди, отойди…
– Нет, милая, – Мэдди плавно опустилась на край матраса, сокращая расстояние между ними до минимума. Ее длинные пальцы с бордовыми ногтями легли на здоровое бедро Кэсси — прямо поверх тонкой больничной ткани. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого кожу обожгло жаром. – Ты сейчас никуда не уйдешь. И будешь слушать меня очень внимательно.
– Ты пользуешься тем, что я не могу встать!
– Абсолютно, – Мэдди даже не подумала отрицать это. На ее губах заиграла та самая фирменная, сводящая с ума улыбка Перез. – Я бессовестная дрянь, ты забыла? Но сейчас мы поговорим о другом.
Она подалась еще ближе. Запах Кэсси — больничное мыло, лекарства и все тот же слабый кокосовый аромат кожи — ударил в ноздри. Мэдди склонила голову, и ее темные, шелковистые пряди коснулись щеки блондинки.
– Ты хоть понимаешь, как я разозлилась вчера в «Джилли»? – зашептала Мэдди прямо в розовеющее ухо Кэсси. Голос стал низким, хриплым, интимным. – Я сидела там. Заказала этот чертов вишневый пирог, который терпеть не могу. Ждала тебя сорок минут. Я думала о том, что ты испугалась. Думала, что ты снова сбежала, как маленькая трусиха, потому что не смогла выдержать того, что было между нами на катке.
Кэсси шумно сглотнула. Сердце под ребрами забилось быстрее, и кардиомонитор предательски участил свой электронный писк: *пип… пип… пип-пип-пип*.
– Я собиралась приехать к тебе и вырвать тебе все твои идеальные светлые волосы, – продолжала Мэдди, и ее губы почти касались мочки уха Кэсси, обдавая ее горячим дыханием. – Я хотела орать так, чтобы стекла дрожали. А потом я приехала. И увидела Лекси. С твоей курткой. Залитой твоей гребаной кровью.
Рука Мэдди на бедре Кэсси сжалась чуть крепче. Пальцы мелко дрожали, выдавая то, что скрывалось за маской уверенности.
– У меня внутри все сдохло, Кэсси, – выдохнула Мэдди, и ее голос на мгновение сорвался, потеряв весь пафос. – Земля ушла из-под ног. Мэдди Перез не боится. Никогда и ничего. Но в ту секунду мне показалось, что я сейчас сама захлебнусь этой кровью. Я гнала сюда на скорости сто двадцать миль, плевать хотела на все патрули, потому что думала только об одном: если ты умрешь, я убью тебя собственными руками.
Кэсси затаила дыхание. Она повернула голову, и их лица оказались в каких-то миллиметрах друг от друга.
В темных глазах Мэдди не было игры. Там плескалась такая густая, обнаженная уязвимость, смешанная с темной страстью, что у Кэсси пересохло во рту. Она видела Мэдди злой, пьяной, высокомерной, мстительной. Но такой — испуганной до смерти из-за нее — никогда.
– Мэдди… – едва слышно выговорила Кэсси, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец.
– Что «Мэдди»? – промурлыкала та, моментально перехватывая инициативу и снова возвращая себе власть над моментом. Ее взгляд опустился на порозовевшие, приоткрытые губы Кэсси. – Посмотри на себя. Лежишь тут, щеки горят, пульс зашкаливает. Монитор сейчас взорвется, Говард. Тебе не стыдно так на меня реагировать при медицинском оборудовании?
– Заткнись, – вспыхнула Кэсси, пытаясь нахмуриться, но вышло до смешного жалобно. Она попыталась убрать руку Мэдди со своей ноги, но пальцы Перез ловко переплелись с ее пальцами, прижимая ладонь к матрасу.
– Не заткнусь, – Мэдди скользнула свободной рукой вверх, очерчивая линию ключицы Кэсси, задевая подушечками пальцев край выреза сорочки. Кожа под ее пальцами покрылась мурашками. – Тебе придется слушать меня все эти полгода. Потому что я никуда не уйду.
– Мэдди, шесть месяцев… – в голосе Кэсси снова прорезалась та самая острая, колющая боль, и глаза заблестели. – Я только начала дышать. Я только вернулась. А теперь я даже до туалета сама дойти не могу. Какой-то кусок дерьма решил, что может просто взять и отобрать у меня все!
– Никто у тебя ничего не отобрал, – жестко и уверенно перебила ее Мэдди.
Она приподнялась, нависая над Кэсси, и взяла ее лицо в свои ладони. Ее длинные пальцы ласково, но властно легли на щеки блондинки, заставляя смотреть прямо в упор.
– Лезвия можно прикрутить обратно. Кости срастутся. Через шесть месяцев ты выйдешь на этот чертов лед и покажешь им всем, кто здесь хозяйка. А пока… – Мэдди наклонилась еще ниже, и ее губы скользнули по скуле Кэсси, оставляя влажный, обжигающий след, – пока ты будешь принадлежать мне.
– Я никому не принадлежу, – попыталась огрызнуться Кэсси, но ее голос дрогнул, превратившись в сдавленный стон, когда губы Мэдди коснулись чувствительной ямочки под ее челюстью.
– Ври дальше, детка, – шепнула Мэдди в тонкую кожу шеи, чувствуя сумасшедший ритм чужого пульса. – Твое тело говорит совсем другое.
Мэдди не сдержалась. Все те часы томительного ожидания под дверью операционной, весь ужас, вся ревность и собственнический голод вырвались наружу. Она переместила ладонь на талию Кэсси, ощущая сквозь ткань тепло ее тела, ее напряженные мышцы живота. Пальцы Мэдди скользнули чуть выше, оглаживая ребра, заставляя Кэсси выгнуться на больничной койке и судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.
– Мэдди… здесь же могут войти… – прерывисто зашептала Кэсси, но ее пальцы, вместо того чтобы оттолкнуть, сами вцепились в открытое плечо Мэдди, сжимая бархатистую кожу.
– Плевать, – выдохнула Мэдди ей в самые губы. – Пусть смотрят.
Она накрыла рот Кэсси поцелуем.
Это не было похоже на их случайные, смазанные прикосновения на вечеринках в пьяном угаре. Это был настоящий, глубокий, собственнический поцелуй, пахнущий местью, облегчением и застарелой, выдержанной страстью. Мэдди целовала ее жадно, прикусывая нижнюю губу Кэсси, требуя подчинения, требуя ответа.
И Кэсси ответила.
Все сопротивление, вся злость на сломанную ногу, все сомнения разбились вдребезги. Кэсси застонала прямо в поцелуй, запуская здоровую руку в темные, густые волосы Мэдди, притягивая ее ближе, отчаянно и голодно отвечая на каждое движение ее языка. Это было запретно, грязно, неправильно — прямо здесь, на больничной койке, со сломанным бедром и пищащими приборами. Но в этот момент боль в ноге отступила. Остался только этот пожар, выжигающий все внутри.
Когда Мэдди наконец неохотно оторвалась от ее губ, обе тяжело дышали. Губы Кэсси припухли и блестели, щеки пылали алым, а в голубых глазах застыл пьяный, ошеломленный туман.
Мэдди медленно выпрямилась, упираясь ладонью в матрас. Ее грудь вздымалась, а на губах блуждала торжествующая, хищная улыбка победительницы.
– Вот видишь, – протянула Мэдди, аккуратно поправляя растрепавшуюся светлую прядь Кэсси и заправляя ее за ухо. – А ты говорила, что нам не о чем разговаривать.
Кэсси закрыла глаза ладонью, издав приглушенный стон смущения и бессилия:
– Ты ненормальная, Перез. Абсолютно чокнутая.
– Знаю, – весело хмыкнула Мэдди. Она наклонилась и чмокнула Кэсси в кончик носа. – Но именно поэтому ты без ума от меня. Признай это, Говард. Тебе просто нужен был повод, чтобы я сидела у твоей постели и кормила тебя с ложечки.
Кэсси убрала ладонь от лица и слабо усмехнулась. Ее прежняя ярость никуда не делась — она просто затихла, свернувшись клубком где-то глубоко внутри, готовая вырваться наружу в нужный момент. Но рядом с Мэдди этот холодный, гнетущий ужас перед шестью месяцами пустоты перестал казаться смертным приговором.
– Если ты хоть раз попытаешься накормить меня больничной кашей, я запущу в тебя уткой, – предупредила Кэсси, но в ее голосе звенело то самое тепло, которого Мэдди не слышала уже вечность.
– Договорились, – Мэдди снова села на край кровати, удобнее устраивая руку на ее здоровом бедре и не собираясь ее убирать. Ее взгляд вновь стал острым, как бритва. – А насчет того ублюдка, который тронул твои коньки…
Она сделала паузу, и в ее темных глазах на мгновение мелькнуло нечто настолько безжалостное, что у любого другого перехватило бы дыхание.
– Я уже позвонила паре людей. Камеры на том катке старые, но запись из коридора раздевалок сохранилась. К вечеру у меня будет имя.
Кэсси замерла. Она посмотрела на Мэдди, на ее идеальные ногти, способные выцарапать глаза, на ее упрямо вздернутый подбородок.
– И что мы с ним сделаем? – тихо спросила Кэсси.
Мэдди наклонилась к ее уху в последний раз, и ее шепот прозвучал как смертный приговор, скрепленный поцелуем:
– То, что ты и обещала, милая. Засунем эти болты так глубоко, что он будет звенеть на металлоискателях до конца своей никчемной жизни. Вдвоем.