← Назад к обзору

У всех есть темная сторона...

Чужие ноты и чужие правила

Октябрьское солнце пробивалось сквозь пыльные трехстворчатые окна второго этажа, расчерчивая школьный рекреационный холл широкими косыми полосами. В воздухе лениво кружились пылинки, пахло влажным мелом, выпечкой из столовой и дешевыми духами, которыми кто-то щедро облился перед уроком физики.

Кристина стояла у высокого деревянного подоконника, привалившись бедром к выступу, и рассеянно крутила в пальцах телефон. На черном стекле экрана застыло вчерашнее короткое сообщение от Кирилла. Он ответил уже ближе к полуночи, когда город окончательно накрыла густая мгла: *«Живой. Не надейся, что алгебра меня сломает. До завтра, катастрофа»*.

От одного только воспоминания об этом нелепом прозвище внизу живота сжался тугой, волнующий узел, а к щекам прилила теплая краска. Кристина закусила губу, пряча невольную улыбку. Она полночи пролежала без сна, глядя в темный потолок и вспоминая шершавое прикосновение его озябшей ладони, запах дешевого кофе с корицей и тот короткий миг, когда он заслонил ее от летящего самоката. Кирилл Борисов был соткан из противоречий, ершистый, колючий, наглухо закрытый в своем панцире из сарказма, но стоило заглянуть чуть глубже – и открывалась такая ранимая, бесконечно одинокая душа, от которой щемило сердце.

Она и сама толком не понимала, в какой момент эта щемящая жалость успела перерасти в нечто иное – гораздо более острое, опасное и захлестывающее с головой. Но признаться в этом вслух, даже самой себе перед зеркалом, казалось равносильным капитуляции.

– Эй, земля вызывает Борисову... тьфу ты, Соколову!

Рядом внезапно возникла Злата. Она плюхнула свой тяжелый кожаный рюкзак на край подоконника, встряхнула копной идеально завитых светлых волос и смерила подругу цепким, сканирующим взглядом, от которого обычно не укрывалось ни единое движение в радиусе пяти кабинетов.

– Чего застыла? – Злата сузила подведенные серыми стрелками глаза. – Я тебя уже третий раз зову. Ты какая-то пришибленная со вчерашнего дня. Случилось чего?

– Да нет, нормально все, – Кристина торопливо убрала телефон в задний карман джинсов, стараясь придать лицу максимально скучающее выражение. – Просто не выспалась. Готовилась к лабораторной.

– Ну да, конечно, к лабораторной, – протянула Злата с ядовитой усмешечкой. Она оперлась спиной о подоконник, скрестила руки на груди и подалась вперед, понижая голос до заговорщического полушепота: – Кстати, а чё у тебя там с новеньким Кириллом?

Кристина почувствовала, как внутри все на мгновение похолодело, но бровью не повела. Самообладание было ее главным оружием еще с младших классов.

– Ты о чем? – ровным голосом переспросила она, равнодушно разглядывая бегущих мимо шестиклашек.

– Да не притворяйся, он тебе нравится, да? – Злата победно прищурилась, довольная тем, как метко нащупала тему. – Ты вчера с ним из школы ушла. Мне Димка с параллели сказал, что видел вас в сквере. И сегодня ты стоишь, лыбишься в экран, как влюбленная первоклашка.

Сердце Кристины предательски подпрыгнуло, но она лишь скрестила руки в ответ и насмешливо фыркнула:

– С чего ты взяла? Мы просто погуляли. Человек в школу только перевелся, города толком не знает, в классе никого. Я просто показала ему район и предложила подтянуть алгебру. Какая романтика, Злат, ты о чем вообще?

– По глазам вижу, говори правду, – отрезала блондинка, подавшись еще ближе. В ее взгляде горел неукротимый азарт ищейки, почуявшей след. – Кристин, мы с седьмого класса дружим. Ты на парней обычно смотришь как на пустое место или язвишь так, что они заикаться начинают. А тут – кофейком поишь, алгебру подтягиваешь... Он же психованный какой-то, ты видела, как он вчера с порога начал на всех огрызаться? И одет как из подворотни. То ли дело его братец Женя – вот там породистый парень, мечта, а этот...

В груди у Кристины вспыхнула глухая злость. Ей до зубовного скрежета захотелось осадить подругу, сказать, что Кирилл в тысячу раз живее, искреннее и лучше своего прилизанного брата-павлина, что за его колючками скрывается боль, о которой Злата со своими глянцевыми представлениями о жизни даже не догадывается. Но выдать себя значило расписаться в своих чувствах. А сплетни в их школе распространялись со скоростью лесного пожара, и меньше всего на свете Кристина хотела, чтобы Кирилл узнал об этом от третьих лиц. Он и так считал себя хуже всех на свете, замкнулся бы, решил, что над ним издеваются, и захлопнул бы дверь навсегда.

Нужен был маневр. Срочный и безотказный.

Кристина картинно распахнула глаза, сделала вид, что вспомнила что-то невероятно важное, и заговорщически склонилась к Злате:

– А... Злат, а ты же знаешь последнюю сплетню?

Капкан захлопнулся мгновенно. Злата замерла с приоткрытым ртом, ее глаза округлились, а весь интерес к Кириллу испарился, будто его сдуло сквозняком. Любовь к тайнам была ее главной слабостью, перед которой меркли любые подозрения.

– Конечно! Кстати, давай я тебе её расскажу, – затараторила она, нервно теребя замочек на сумке. – В общем... Ты только прикинь, вчера завуч вызвала историка к директору после шестого урока! Говорят, его племянник из одиннадцатого «Б» спер ключи от учительской, чтобы исправить четвертные оценки по химии, а попался охраннику на первом этаже! Теперь завуч грозится его отчислить, а историк орет, что сам уволится, если парня тронут! Там такой скандал был, Марья Васильевна валидол в учительской пила!

Кристина слушала этот поток разоблачений, понимающе кивала в нужных местах, а сама с облегчением перевела дух. «Самый лучший способ поменять тему разговора – это спросить про последнюю сплетню», – мысленно усмехнулась она. Злата могла часами распутывать клубки школьных драм, забывая обо всем на свете, и сейчас ее охотничий инстинкт был надежно перенаправлен в другое русло.

Прозвенел звонок, резкий и дребезжащий. Коридор мгновенно опустел: хлопнули двери кабинетов, стих топот ног.

– Пошли, – вздохнула Кристина, подхватывая сумку. – Сейчас физик нам устроит показательную казнь за опоздание.

***

На уроках время тянулось тягуче, словно патока.

Кирилл сидел на последней парте у окна, надвинув капюшон толстовки почти на самые глаза. Он казался абсолютно отрешенным от происходящего: крутил в длинных пальцах черную гелевую ручку, изредка чиркая что-то в углу тетрадного листа, и угрюмо смотрел на голые ветви лип за стеклом. Под глазами у него залегли синеватые тени – следы бессонной ночи и семейного скандала.

Каждый раз, когда учитель физики вызывал кого-то к доске, Женя в третьем ряду тянул руку с безупречной осанкой. Его рубашка сияла белизной, на тонком запястье поблескивали дорогие часы – подарок отца за победу в очередном музыкальном конкурсе. Женя отвечал плавно, выверенно, с мягкой полуулыбкой отличника, знающего себе цену. Учителя таяли, одноклассницы украдкой бросали на него восторженные взгляды, а Женя принимал это всеобщее обожание как должное, словно кислород.

Кристина пару раз оборачивалась назад, ловя на себе тяжелый, сумрачный взгляд Кирилла. Стоило их глазам встретиться, как в черных радужках парня вспыхивал тот самый короткий, теплый огонек, который он так отчаянно пытался прятать. Кристина едва заметно улыбалась ему уголком губ, и Кирилл тут же отводил глаза в сторону, нервно сжимая ручку так, что белели суставы. Он казался диким волчонком, который не верил протянутой руке, но безумно боялся, что ее уберут.

Когда прозвенел звонок с третьего урока, класс наполнился шумом отодвигаемых стульев. Учитель вышел в лаборантскую, и большинство учеников потянулись в коридор.

Кристина задержалась у своего стола, складывая учебники по физике и доставая тяжелый задачник по алгебре. В классе оставалось всего несколько человек. Кирилл неторопливо собирал свои вещи на задней парте, нарочито медленно застегивая рюкзак, чтобы переждать основную толпу.

Внезапно свет от окна заслонила высокая фигура.

– Привет, Кристина, – раздался мягкий, бархатный баритон.

Девушка подняла голову. Перед ней стоял Женя Борисов. Он держался с непринужденной светской грацией, слегка склонив голову набок. На его безупречном лице играла та самая лучезарная, обволакивающая улыбка, от которой половина девчонок в классе теряла способность членораздельно мыслить. Он положил одну руку на спинку ее стула, слегка вторгаясь в личное пространство – жест собственника, привыкшего брать то, что ему нравится.

– Привет, – нейтрально отозвалась Кристина, не прерывая своего занятия.

– Я заметил, что на физике ты довольно быстро справилась с задачами второго уровня, – начал Женя, понизив голос до доверительного тона. Он смотрел на нее в упор, уверенный в безотказности своего обаяния. – Редкое качество для девушки – такая математическая логика. Знаешь, я в пятницу играю небольшую сольную программу в Доме офицеров. Скрипичные этюды, немного Баха. У меня есть пара свободных контрамарок в первый ряд. Подумал, что тебе могло бы быть интересно послушать настоящую живую музыку в хорошем исполнении. Что скажешь? Составишь мне компанию?

Он замолчал, явно ожидая вспышки восторга, смущенного румянца или хотя бы взволнованного лепета. Все его существо излучало снисходительную щедрость: принц снизошел до простой смертной и протянул ей руку.

На задней парте замер Кирилл. Его пальцы судорожно вцепились в ремень рюкзака. Челюсти сжались до глухого скрежета зубов. Внутри все оборвалось и полетело в холодную, черную пропасть. «Вот и все, – с ядовитой безысходностью шепнул внутренний голос. – Вот он – Женя. Идеальный, талантливый, красивый. С билетами на Баха, с будущим и манерами. Кто устоит перед золотым мальчиком? Сейчас она согласится, улыбнется ему, и сказка закончится». Кириллу физически стало больно дышать, к горлу подступил горький ком унижения. Он уже приготовился молча встать и уйти, хлопнув дверью, чтобы не видеть ее согласия.

Но Кристина даже не моргнула.

Она медленно застегнула молнию на пенале, подняла на Женю спокойный, прямой и абсолютно ледяной взгляд, в котором читалась лишь вселенская, невыносимая скука. Ни тени смущения. Ни грамма благоговения. Она окинула его идеальную прическу, отутюженный воротничок и самодовольную мину таким взглядом, будто перед ней жужжала назойливая осенняя муха.

– Бах – это прекрасно, Женя, – сухо, без единой эмоции в голосе произнесла Кристина. – Но классику я предпочитаю слушать в тишине и в одиночестве. А вечер пятницы у меня занят.

Женя на секунду опешил, его идеальная улыбка слегка перекосилась:

– Занят? Но я мог бы заехать за тобой на такси, потом зашли бы в ресторан...

Кристина просто коротко кивнула, даже не дослушав его фразу, закинула сумку на плечо и, не удостоив его больше ни единым взглядом, молча обошла парня стороной и вышла из кабинета. Ее шаги гулко прозвучали в тишине пустеющего класса.

Женя остался стоять с полуоткрытым ртом и занесенной рукой. Его холеное лицо на мгновение исказила гримаса злобного, уязвленного недоумения. Привычный мир, где все падали к его ногам, дал сокрушительную трещину. Обернувшись, он наткнулся на взгляд брата.

Кирилл все еще сидел за своей партой. Вся его поза выражала холодное превосходство. В темных глазах плескалась чистая, неприкрытая насмешка, а на губах расползалась кривая, ядовитая ухмылка.

«Хорошо Кристинка его отшила, – с диким, пьянящим торжеством подумал Кирилл, чувствуя, как с плеч свалилась неподъемная тяжесть, а сердце заколотилось как сумасшедшее. – В порошок стерла. Даже слушать этот мед не стала. Ай да Соколова».

– Чего лыбишься? – прошипел Женя, теряя весь свой лоск. Голос его стал резким и злым, обнажая истинное нутро. – Думаешь, она с тобой водиться будет? Поиграет в мать Терезу и бросит. Таким, как она, нужны нормальные парни, а не комнатные неудачники вроде тебя.

– Зато нормальных парней, как видно, только что послали на глазах у всего класса, – лениво протянул Кирилл, поднимаясь со стула. Он поправил лямку рюкзака и подошел к брату вплотную, глядя на него сверху вниз. – Подбери челюсть, скрипач. Сквозняком продует – смычок держать не сможешь.

Женя скрипнул зубами, но ответить не успел: в класс вернулись шумные одноклассники. Кирилл хмыкнул и вышел в коридор. Настроение, бывшее с утра чернее тучи, внезапно взлетело до небес. Кристина не просто отказала Жене – она сделала это так равнодушно и безапелляционно, словно брат был пустопорожним местом. И эта маленькая деталь грела душу сильнее любого комплимента.

***

Вечер опустился на город сырой, ветреный и звонкий. Небо затянуло свинцовыми тучами, сквозь которые кое-где пробивались бледные закатные полосы. Уличные фонари зажглись рано, отражаясь в блестящем от недавней мороси асфальте.

Они встретились за углом школы, у старого кирпичного гаража, подальше от любопытных глаз одноклассников и вездесущей Златы.

Кристина была в объемной шерстяной куртке цвета мокрого асфальта и ярком вязаном шарфе, в который прятала подбородок от промозглого ветра. Кирилл ждал ее, привалившись к стене, с неизменными руками в карманах и в расстегнутом худи, словно осенний холод его вовсе не касался.

– Ты когда-нибудь научишься одеваться по погоде, дикобраз? – вместо приветствия проворчала Кристина, подходя ближе. Ее щеки порозовели от свежего воздуха, а в глазах плясали озорные искорки. – Заболеешь, кто за тебя пределы функций учить будет?

– Не дождешься, Соколова, я из железобетона отлит, – хмыкнул Кирилл, но взгляд его смягчился в ту же секунду, стоило ей подойти. Он жадно окинул взглядом ее лицо, словно проверяя, не приснилась ли ему ее вчерашняя улыбка. – Ну что, куда ведешь великого математика? Только не говори, что мы будем сидеть на холодной лавочке. Мой железобетонный зад этого не оценит.

– Успокойся, эгоист. Пойдем в ту маленькую пиццерию на Советской. Там тихо, почти никого нет по вечерам, чай нормальный дают и столы большие – задачник поместится.

Они шли рядом по знакомым улочкам старого района. Под ногами шуршала опавшая кленовой листва, пахло гарью, мокрым камнем и надвигающейся зимой. После школы они оба словно сбросили тяжелую броню, которую приходилось носить на уроках.

– Я видел, как Женя к тебе подкатывал на перемене, – как бы между прочим бросил Кирилл, глядя себе под ноги и пиная мелкий камешек. Голос его звучал нарочито равнодушно, но Кристина уловила в нем легкое, едва заметное напряжение.

– А, ты про это представление? – фыркнула она, поправляя выбившийся локон. – Твой брат, по-моему, искренне верит, что на него молиться должны. «Я играю Баха, держи билет, девочка, целуй асфальт, по которому я прошел». Тошнотворно.

Кирилл не удержался и тихо рассмеялся. Звук его смеха был низким, искренним и таким открытым, что Кристина на секунду залюбовалась им. Без привычной язвительной маски его лицо преображалось: резкие черты становились мягче, а в глазах появлялась удивительная глубина.

– Он дома точно такой же, – уже серьезнее сказал парень, и тень горечи снова скользнула по его губам. – Приходит, садится в кресло, а родители вокруг него хороводы водят. «Женечка устал, Женечке нужно мясо на пару, Женечке нельзя нервничать перед конкурсом». А я существую так, для фона. Чтобы было на ком сорвать злость, если у Женечки фальшивая нота проскочит.

– Кирилл... – Кристина остановилась и тронула его за рукав.

Парень замер, поворачиваясь к ней.

– Твои родители – слепцы, – твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я серьезно. Они видят только то, что им удобно видеть. Красивую картинку, чужие аплодисменты. Но ты не обязан быть их копией и уж тем более не обязан быть вторым Женей. Ты – это ты. И ты в миллион раз лучше всей их фальшивой идеальности.

Кирилл смотрел на нее, чувствуя, как перехватывает дыхание. В ее взгляде не было жалости – только несокрушимая, яростная вера в него. Вера, которой ему не хватало всю его сознательную жизнь. Внутри него все перевернулось. Ему нестерпимо захотелось сделать шаг вперед, притянуть ее к себе, зарыться лицом в этот пахнущий яблоками вязаный шарф и никогда, слышит небо, никогда не отпускать.

Но проклятый страх, вбитый родительскими криками под самую кожу, снова встал непреодолимой стеной. *«Ты троечник, Кирилл. Ты пустое место. Она просто добрая, она жалеет тебя, завтра она опомнится...»*

– Ладно тебе драму разводить, Соколова, – Кирилл с трудом выдавил усмешку, отводя взгляд и пряча трясущиеся пальцы в карманы. – Пойдем лучше, а то пиццерия закроется, и моя гениальность так и останется нераскрытой.

Кристина тихо вздохнула, заметив эту секундную вспышку паники в его глазах, но давить не стала. Она понимала: чтобы приручить дикого зверя, нужно время и бесконечное терпение.

В пиццерии действительно было полупусто и тепло. В углу негромко играло радио, пахло базиликом, расплавленным сыром и жареным тестом. Они заняли дальний столик у запотевшего окна с видом на темный сквер, заказали большой чайник с облепихой и мятой и кусок закрытой пиццы.

Следующие два часа превратились в настоящую битву с точными науками.

– Да почему здесь минус-то?! – в отчаянии взвыл Кирилл, хватаясь за голову и ероша темные волосы. Перед ним лежал разворот тетради, исчирканный формулами и знаками корней. – Мы же раскрыли скобки! Откуда он вылез?!

– Потому что перед скобкой стоял коэффициент минус два, балбес! – терпеливо, но с ехидцей объясняла Кристина, постукивая карандашом по его пальцам. – Минус на минус дает плюс, а плюс на минус...

– Дает головную боль и желание сжечь этот учебник на ритуальном костре, – буркнул парень, но послушно склонился над тетрадью, перечеркивая строчку.

Кристина сидела вплотную к нему. Их плечи соприкасались, и каждый раз, когда Кирилл делал движение, она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своего свитера. Это сводило с ума. Она пыталась сосредоточиться на графиках функций, но вместо этого ловила себя на том, что разглядывает его пальцы – длинные, с тонкими запястьями, немного обветренные, с крошечным шрамом на указательном пальце. Или его профиль: прямой нос с едва заметной горбинкой, упрямую линию подбородка и длинные ресницы, которые смешно подрагивали, когда он злился на неподатливые иксы и игреки.

Она любила его. Теперь Кристина знала это наверняка. Это не было внезапной детской влюбленностью в красивую обертку – ее тянуло к нему всему, со всеми его колючками, дурацкими шутками, скрытой нежностью и невыносимым, раненым упрямством. Но сказать об этом было страшно до ледяного озноба. Кирилл закрывался от любых проявлений чувств, как от удара. «Если я скажу, он решит, что я над ним смеюсь, или испугается и сбежит», – с тоской думала девушка.

– Слушай... а ведь сошлось, – внезапно севшим голосом произнес Кирилл.

Кристина моргнула, выныривая из своих мыслей. В конце длинного, запутанного примера действительно стоял правильный ответ: «х = 4».

– Сошлось! – просияла она, вскидывая на него глаза. – Я же говорила! Ты не безнадежен, Борисов, у тебя просто мозги ленивые.

– Мои мозги в шоке от насилия над личностью, – картинно вздохнул он, откидываясь на спинку дивана. Но в его глазах плясало такое мальчишеское, неподдельное торжество, какого она еще никогда у него не видела. Он решил сложнейший пример сам. Без решебника, без криков отца, без снисходительных подсказок Жени.

– Ты молодец, – тихо, без тени насмешки сказала Кристина.

Кирилл замер, встретившись с ней взглядом. В полумраке кофейни ее карие глаза казались почти черными, бездонными. За запотевшим стеклом шумел холодный ночной дождь, по крыше шуршали капли, мир за пределами их маленького столика перестал существовать.

Кирилл медленно перевел взгляд на ее губы – розовые, чуть влажные от чая. Сердце в груди забилось так тяжело, что глухие удары отдавались в висках. «Господи, какая же она красивая, – обожгла мысль. – Недосягаемая. Чистая. Почему она здесь? Почему со мной, а не с Женей, не с кем-то из крутых парней? Зачем я ей?»

Его рука, лежавшая на столе рядом с ее тетрадью, невольно шевельнулась. Пальцы Кирилла осторожно, едва дыша, накрыли ее тонкие пальцы. Ладонь Кристины была теплой и мягкой.

Девушка не отдернула руку. Напротив, она перевернула ладонь и легко переплела свои пальцы с его, слегка сжав.

Повисла густая, натянутая, как струна, тишина. Они сидели неподвижно, боясь разрушить это хрупкое, зыбкое волшебство неосторожным словом или вздохом. Кирилл смотрел на их соединенные руки и чувствовал, как внутри рушатся последние возведенные им барьеры. Он хотел сказать ей все: как он ненавидит возвращаться домой, как его разрывает от ревности, когда к ней кто-то подходит, как он боится проснуться и понять, что она всего лишь пожалела гадкого утенка. Но язык словно присох к нёбу.

– Нам... наверное, пора, – шепотом произнесла Кристина, хотя в ее голосе слышалось отчаянное нежелание уходить. – Уже почти десять. Если я опоздаю, мама начнет звонить во все колокола.

– Да, – хрипло отозвался Кирилл, с трудом заставляя себя разжать пальцы. Пустота на ладони тут же отозвалась ноющим холодом. – Пора.

***

До ее дома они дошли молча. Но это молчание больше не было неловким или напряженным. Оно было наполнено сотнями невысказанных слов, электричеством недосказанности и общим теплом, которое грело лучше любого пальто.

Они остановились у козырька ее подъезда. Желтый фонарь мерцал над входом, освещая мокрые ступени. Дождь почти стих, сменившись мелкой водяной пылью, оседающей на волосах серебристыми каплями.

– Спасибо за вечер, учительница, – Кирилл попытался вернуть привычный насмешливый тон, но голос предательски дрогнул. Он стоял перед ней, засунув руки в карманы куртки, и не мог оторвать взгляда от ее лица. – Кажется, завтра я даже смогу получить твердый трояк. Или четыре с минусом, если историк с физиком не объединятся против меня.

– Если получишь трояк, я заставлю тебя перерешивать весь параграф, – с мягкой угрозой пообещала Кристина, кутаясь в шарф.

Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними до минимума. Кирилл затаил дыхание, чувствуя знакомый сладковатый аромат яблок и ванили.

– До завтра, Кирилл, – тихо сказала она.

Прежде чем он успел что-либо сообразить, Кристина приподнялась на цыпочки и быстро, невесомо коснулась губами его щеки – совсем рядом с уголком рта. Ее губы были теплыми и нежными.

Прикосновение длилось всего долю секунды, но Кирилла словно прошибло электрическим разрядом в сотню вольт. Волна обжигающего жара прокатилась от макушки до кончиков пальцев, выбивая из легких весь воздух.

Кристина тут же отстранилась, лукаво сверкнула глазами, приложила магнитный ключ к домофону и юркнула в открывшуюся дверь подъезда.

– И попробуй только не сделать домашку! – донесся ее смеющийся голос из темного холла, после чего тяжелая металлическая дверь с глухим стуком захлопнулась.

Кирилл остался стоять на крыльце один.

Холодный ночной ветер хлестнул по лицу, взъерошил влажные волосы, но парень не чувствовал холода. Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев своей щеки, того самого места, где все еще горел фантомный след ее губ.

В груди клокотало такое дикое, безумное, всепоглощающее счастье, что хотелось закричать во весь голос на эту пустую темную улицу.

«Она поцеловала меня, – стучало в висках, заглушая шум ветра. – Сама. Она не с Женей. Она со мной».

Да, впереди его ждала темная, ненавистная квартира, холодные взгляды матери и очередные ядовитые упреки отца о том, какой он никчемный и бестолковый. Впереди были бесконечные сравнения с идеальным братом и ощущение собственной ненужности в четырех стенах родного дома.

Но сейчас, стоя под осенним мерцающим фонарем, Кирилл Борисов впервые в жизни отчетливо понял: ему плевать.

Пусть отец кричит. Пусть мать закатывает глаза. Пусть Женя упивается своими скрипками и чужим фальшивым восхищением. Все это больше не имело никакой власти над ним. Потому что завтра наступит утро, он войдет в класс, сядет за свою последнюю парту, и среди серой массы равнодушных лиц для него снова зажгутся две живые, смелые, искренние карие звезды.

Кирилл улыбнулся – широко, открыто и по-настоящему счастливо, – натянул капюшон и быстрым, уверенным шагом направился в сторону дома, рассекая кроссовками холодные ночные лужи.