Учительница и ученица
Точка невозврата и горький дым
Пятый день в лесу пролетел как в тумане — липком, спиртовом и совершенно невыносимом. Солнце нещадно палило, отражаясь от глади реки, а голова Юли Гаврилиной, казалось, была набита битым стеклом, которое впивалось в мозг при каждом резком движении. Но признаться в слабости? Никогда. Особенно перед той, кто сейчас методично, с ледяным спокойствием, вычеркивала ее из бытия.
Валентина Васильевна сдержала слово. Она больше не смотрела в сторону «святой троицы». Она не делала замечаний, не проверяла их палатки, не звала на дежурства. Карнаухова превратилась в призрак — красивый, строгий, недосягаемый призрак, который жил своей идеальной жизнью, пока Юля медленно тонула в собственной ярости.
– Всё, сучки, – прохрипела Юля, садясь на спальнике и пытаясь сфокусировать взгляд на Ане, которая увлеченно искала в косметичке остатки тонального крема. – С этого момента Корноуховой для меня не существует. Она — пустое место? Окей. Тогда я — черная дыра, которая её сожрет и не заметит. Игнор на игнор. Поняли?
– Давно пора, Юль, – отозвалась Диана, выуживая из рюкзака заветную фляжку. – А то ты на неё смотришь так, будто она — последний глоток воды в пустыне. А она — просто училка с комплексом бога. На, похмелись.
Юля сделала большой глоток, поморщилась, но почувствовала, как тепло разливается по телу, притупляя утреннюю тошноту. План созрел мгновенно. Если Валентина играет в безразличие, Юля покажет ей, что такое абсолютная власть над пространством, которое Карнаухова считала своим.
Выйдя из палатки, девушки направились к общему столу, где как раз начиналась подготовка к обеду. В руках у Юли было тяжелое пластиковое ведро — пятнадцать килограммов отборного мяса, которое они «прихватили» из города специально для таких случаев.
Максим Смирнов, стоявший у мангала, вздрогнул, когда ведро с грохотом приземлилось на деревянную скамью рядом с ним.
– Смирнов, – голос Юли прозвучал как приговор. – Слушай сюда, олень. Чтобы к нашему возвращению ты пожарил нам по две порции. И упаси тебя бог пережарить хоть один кусок — я тебе голову оторву и в этом же маринаде утоплю. Ты понял?!
Максим сглотнул, глядя в голубые глаза Юлии. В них плескалась такая первобытная, пьяная ярость, что спорить было равносильно самоубийству. Он видел, как дрожат её пальцы, и знал, что сейчас она способна на всё.
– Да... Да, хорошо, Юль, – пролепетал он, хватаясь за шампуры.
– И еще кое-что, – Аня сделала шаг вперед, поправляя лямку купальника. – Хоть один твой взгляд упадет на нас, пока ты будешь занят шашлыками...
– Мы вылезем, и тебе будет пиздец, – закончила Диана, скрестив руки на груди.
– Тебе всё понятно, выродок?! – Юля нависла над парнем, обдавая его запахом перегара и дорогого табака.
– Д... Да, я вас понял, – Максим почти вжался в мангал, стараясь не смотреть на полуобнаженных девушек.
Юля победно усмехнулась и, не оборачиваясь в сторону штабной палатки, где, как она знала, сидела Валентина, направилась к реке.
Вода была обжигающе холодной, но это было именно то, что нужно. Девушки с разбега нырнули в заводь, поднимая тучи брызг. Юля плыла быстро, выплескивая в движениях остатки утренней злости. Она чувствовала себя живой, только когда нарушала границы.
Выбравшись на берег, они не стали одеваться. Мокрые, дерзкие, они забрали у трясущегося Максима готовое мясо и, прихватив оставшийся алкоголь, направились к старому мостику. Это было их место. Их тронный зал.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая реку в золотистые тона. Девушки сидели на самом краю моста, свесив ноги вниз. Бутылка виски переходила из рук в руки.
– Ахахаха! Да хватит меня толкать! – Диана едва удержала равновесие, когда Аня в шутку пихнула её в плечо. – Если бутылка выпадет, ты сама за ней нырять побежишь, Покров!
– Пхвхас, дай сюда, – Юля бесцеремонно забрала выпивку. – Вы заебали со своими нежностями, аж тошнит.
– Тошнит, значит? – Аня хитро прищурилась, переглянувшись с Дианой.
Юля не успела среагировать, как подруги с двух сторон прижались к ней. Аня мягко коснулась губами уголка её рта слева, а Диана — справа. Поцелуи были мимолетными, но в них было столько пьяной откровенности и вызова всему миру, что Юля на секунду замерла.
– Больные... – прошептала она, чувствуя, как лицо обдает жаром. – Но я вас люблю, сучки.
– Ахвхвза, понравилось, значит? – Диана засмеялась, откидываясь на деревянный настил моста. – И мы тебя любим, дурында.
Они были достаточно пьяны, чтобы эти слова не казались пафосными. В этот момент для Юли не существовало ни школы, ни будущего, ни правил. Были только они — три отверженные «бестии» на старом мосту.
– Знаешь, что самое смешное? – Юля сделала глоток прямо из горлышка, глядя на темнеющий лес. – Она думает, что победила. Думает, что её игнор меня сломает. А я смотрю на неё и вижу... пустоту. Красивую такую, дорогую пустоту. Она ведь боится, Диан. Боится, что если она хоть раз на меня посмотрит, её идеальный мирок рухнет к чертям.
– Она просто трусиха, – лениво отозвалась Аня, перебирая пальцами мокрые волосы Юли. – Строит из себя стальную леди, а сама, небось, по ночам в подушку плачет от скуки.
– А я ей скучать не дам, – Юля оскалилась. – Я буду здесь. Буду пить, буду трахаться, буду орать на весь лес. Пусть смотрит сквозь меня, сколько влезет. Воздух ведь тоже не видно, но без него задыхаются.
***
Валентина Васильевна стояла у своей палатки, скрытая тенью деревьев. Она видела всё. Видела, как Юля терроризировала Смирнова, видела их заплыв и этот поцелуй на мосту. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но пальцы, сжимавшие пластиковый стакан с остывшим чаем, побелели от напряжения.
«Игнорируй», — твердил ей внутренний голос. — «Это просто провокация. Она хочет, чтобы ты сорвалась».
Но видеть Юлю такой — пьяной, распутной, бросающей вызов самой жизни — было физически больно. Валя помнила другую Юлю. Ту, которая пять лет назад с придыханием слушала её рассказы о Серебряном веке. Куда делась та девочка? И почему эта, нынешняя, так отчаянно пытается уничтожить в себе всё человеческое?
Валентина развернулась и вошла в палатку. Ей нужно было работать. Отчеты, графики, счета — это был её мир, понятный и предсказуемый. Но буквы на экране ноутбука расплывались. В ушах всё еще звенел дикий, надрывный смех Гаврилиной.
***
На мосту стало прохладно. Алкоголь уже не так сильно согревал, но уходить не хотелось.
– Слушай, Юль, – Диана приподнялась на локтях. – А если она реально тебя отчислит? Ну, приедем в город, и привет, справка о прослушанном курсе. Что делать будешь?
Юля равнодушно пожала плечами, рассматривая пустую бутылку.
– У меня есть бабки. У родителей есть бабки. Куплю себе диплом, куплю себе жизнь. А если не захочу — уеду куда-нибудь в Питер, буду в барах зависать. Какая разница? В этом мире всё продается и покупается. Кроме, может быть...
Она осеклась, не желая произносить вслух то, о чем подумала.
– Кроме чего? – полюбопытствовала Аня.
– Кроме совести нашей классухи, – Юля сплюнула в воду. – Она ведь святая у нас. Дисциплина, принципы. Тьфу. Аж зубы сводит от её правильности.
– Ты просто хочешь её, – внезапно сказала Диана, глядя Юле прямо в глаза.
На мосту повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как плещется вода под сваями.
– Что ты несешь? – Юля попыталась рассмеяться, но звук вышел фальшивым.
– Да ладно тебе, мы же не слепые, – продолжила Диана, не отводя взгляда. – Ты её не просто ненавидишь. Ты на неё охотишься. Тебе нужно, чтобы она на тебя посмотрела не как на ученицу, а как на... женщину? Или как на врага. Тебе нужно признание.
Юля резко встала, пошатнувшись.
– Вы обе перепили, – бросила она, хватая пустое ведро. – Пошли в лагерь. Холодно стало.
Она шла впереди, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Слова Дианы попали в самую цель, в то самое место, которое Юля так тщательно заливала алкоголем последние пять дней. Она не хотела признаваться даже себе, что каждый её жест, каждый выкрик был адресован только одному человеку. И то, что этот человек выбрал тактику тишины, убивало её эффективнее любого яда.
В лагере было тихо. Большинство учеников уже разошлись по палаткам. Только у костра сидел физрук, допивая чай. Валентина Васильевна не показывалась.
Юля зашла в свою палатку, которую они делили втроем. Внутри было душно. Она упала на спальник, не раздеваясь.
– Юль, ты как? – тихо спросила Аня, забираясь рядом.
– Заебись, – ответила Юля, глядя в темноту. – Всё просто заебись.
Она закрыла глаза, и перед ней тут же возник образ Валентины. Карие глаза, строгий изгиб губ, тонкие пальцы. Юля представила, как эти пальцы сжимают её горло, заставляя замолчать, или как они касаются её волос, как пять лет назад.
«Я её уничтожу», — подумала Юля, проваливаясь в тяжелый, безрадостный сон. — «Или она меня. Третьего не дано».
А за тонкой стенкой палатки, в нескольких метрах от неё, Валентина Васильевна Карнаухова сидела перед выключенным ноутбуком. Она слушала, как шумят сосны, и знала, что завтра будет еще сложнее. Потому что игнорировать пожар невозможно — рано или поздно он доберется до твоего дома.
Пятый день закончился. Впереди было еще двадцать. Двадцать дней на краю пропасти, где каждый шаг мог стать последним. И туман над рекой становился всё гуще, скрывая под собой правду, которую обе они боялись произнести вслух.
– Ты проиграешь, Юля, – прошептала Валентина в пустоту палатки.
– Пошла ты, Валя, – пробормотала во сне Юля, сжимая край спальника.
Лес принял их вызов, погружая лагерь в тревожное забытье. Завтра солнце снова взойдет, и игра в безразличие продолжится с новой силой. Но мясо уже съедено, алкоголь выпит, а поцелуи на мосту оставили на губах горький привкус неизбежности. Пикник продолжался, и никто из них еще не знал, что настоящие испытания только начинаются.