← Назад к обзору

ухх

Утро после ядерной войны

Солнечный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, безжалостно вонзаясь в веки Гюли. Голова не просто болела — она превратилась в огромный колокол, по которому со всей дури лупил пьяный звонарь. Гюля поморщилась, пытаясь перевернуться на другой бок, но почувствовала странную тяжесть в районе талии.

Память возвращалась кусками, как битое стекло. Друзья Исмаила, водка, его «она моя», а потом... Гюля резко распахнула глаза и тут же пожалела об этом — комната поплыла. Прямо перед её носом находилась широкая мужская грудь. Шатен, чьи волосы сейчас напоминали воронье гнездо, мирно сопел, уткнувшись носом в подушку рядом с ней.

– О, черт, – прохрипела она, чувствуя, как пересохло в горле.

Она попыталась аккуратно убрать его руку, но Исмаил, даже не просыпаясь, сжал пальцы крепче, притягивая её ближе к себе. Его кожа была горячей, и от этого прикосновения по телу Гюли, вопреки логике и здравому смыслу, пробежала волна мурашек.

– Пусти, футболист, – прошептала она, ткнув его локтем под ребра. – Ты мне сейчас все органы раздавишь.

Исмаил что-то нечленораздельно промычал и приоткрыл один глаз. Взгляд у него был мутный, но, сфокусировавшись на лице Гюли, он медленно расплылся в самодовольной ухмылке.

– Доброе утро, язва, – голос у него был низкий, с хрипотцой, от которой у Гюли предательски екнуло сердце. – Как голова? Не взорвалась еще от избытка токсичности?

– Моя голова — это храм, в который ты вчера притащил стадо своих неандертальцев, – парировала она, всё же вырываясь из его объятий и садясь на кровати. – Кстати, убери свои конечности. Всё, что было вчера, считается аннулированным.

Исмаил тоже сел, опираясь спиной о изголовье. Он выглядел возмутительно хорошо для человека, который вчера выпил литр водки.

– Аннулированным? – Он приподнял бровь. – Это какая-то новая юридическая терминология?

– Это называется «алкогольная амнезия по обоюдному согласию», – Гюля начала судорожно искать свою одежду, разбросанную по полу. – Мы были пьяны в хлам. Ты играл роль защитника, я играла роль жертвы обстоятельств. Мы перепутали берега, с кем не бывает. Забудь.

Исмаил молча наблюдал, как она натягивает футболку, а потом медленно поднялся. Он был выше её почти на две головы, и сейчас, в утреннем свете, его фигура казалась еще более внушительной.

– Значит, «забудь»? – Он сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. – И поцелуи забудем? И то, как ты в меня вцепилась, когда Колян к тебе лез? И... – он прикоснулся кончиками пальцев к её шее, прямо там, где под волосами скрывался яркий засос, – вот это тоже забудем?

Гюля дернулась, как от удара током.

– Это просто физиология, Иси! – Она почти кричала, пытаясь скрыть смущение за агрессией. – Ты ревнивый собственник, у тебя инстинкты сработали. А я... я просто хотела, чтобы меня не трогали те придурки. Вчерашнее — это ошибка, побочный эффект дешевого алкоголя и твоего раздутого эго.

– Слушай, Гюля, – он перехватил её за запястья, не давая уйти. – Хватит уже. Твой сарказм сейчас звучит как плохая защита. Ты дрожишь.

– Это от холода! – соврала она, глядя ему прямо в глаза.

– В квартире двадцать пять градусов тепла, – мягко заметил он.

Он притянул её к себе, и на этот раз Гюля не стала сопротивляться. Сопротивление требовало сил, которых у неё не было. Исмаил обнял её, утыкаясь лицом в её макушку.

– Останься, – тихо сказал он. – Каникулы же начались. Никуда не надо идти. Рауф и Хада справятся без нас один день.

Гюля замерла. Её мозг кричал: «Беги!», «Он тебя размажет!», «Это ловушка!». Но тело чувствовало себя в этих руках слишком правильно.

– Чтобы ты еще раз попытался поставить на мне «метку»? – пробормотала она в его плечо, чувствуя, как решимость тает. – Нет уж, мне одного раза хватило. Теперь придется водолазки всё лето носить.

– Я могу поставить метки поаккуратнее, – он усмехнулся и внезапно поцеловал её в висок. – Давай просто полежим. Закажем пиццу. Посмотрим какой-нибудь тупой фильм, над которым ты сможешь поиздеваться.

Гюля подняла голову, глядя на него со своим привычным прищуром.

– Ты понимаешь, что я буду буллить тебя за этот момент слабости до конца семестра?

– Я готов рискнуть, – Исмаил улыбнулся, и это была не та его обычная ухмылка футболиста, а что-то очень искреннее.

– Ладно, – Гюля вздохнула, делая вид, что делает ему великое одолжение. – Но если ты начнешь клеиться ко мне, как Марьям, я тебя ударю.

– Договорились, – он снова повалил её на кровать, накрывая одеялом.

– Иси? – позвала она через минуту, устроившись у него на плече.

– М?

– Ты всё равно придурок.

– Я знаю, Гюля. Спи уже.

Она закрыла глаза, слушая мерное биение его сердца. Возможно, это всё еще был алкогольный бред, но впервые за долгое время ей не хотелось отвечать на мир колкостью. По крайней мере, до обеда.